Лидию Вертинскую однажды забыли на ветке.
Это были съемки "Садко". Ее сложили почти пополам, колени подтянули к груди, затянули корсетом вместе с помостом. Колени стали птичьей грудью, ноги – лапами. Сверху надели павлинье оперение.
После нескольких дублей объявили перерыв, группа ушла курить, а Лидия осталась наверху.
В кадре потом была сказочная птица с огромными глазами. За кадром – женщина в жестком костюме, которая не могла сама встать и пойти за всеми.
Харбин, Шанхай и терновые шипы
Лидия Циргвава родилась в Харбине. Отец, Владимир Циргвава, служил в управлении Китайско-Восточной железной дороги. Семья была с грузинскими корнями, из старинного мегрельского рода.
Потом японцы заняли Манчжурию, русские начали разъезжаться, и Циргвава перебрались в Шанхай. Отец умер рано, мать осталась с дочерью одна.
Лида училась в закрытом пансионе при католическом монастыре, потом в частной английской школе. Английский был таким, что Агату Кристи она потом читала в оригинале.
В пансионе девочкам рассказали: если оторвать терновый шип с венца на распятии, Христу станет легче.
Лида поняла буквально и оборвала все шипы. Хотела помочь, а получился скандал.
В 17 лет она окончила курсы стенографисток и устроилась в английскую пароходную контору Моллера: машинка, стенография, деловые бумаги, начальство, зарплата, казенная квартира.
Рисовать она хотела давно. Еще в Харбине отец привозил ей из Владивостока цветные репродукции русских художников из Третьяковки. Лида копировала Верещагина, писала маслом портрет Листа, хотела учиться дальше.
Потом были Шанхай, работа, Вертинский, свадьба, Москва, дети, гостиница "Метрополь".
Рисование осталось.
Суриковский, шпаргалки и "теню под носом"
Вертинский берег Лидию от быта, но к учебе подтолкнул сам. Разница в возрасте была слишком большой, и он понимал: однажды ей придется жить без него.
Он говорил: "Если я кокнусь – вам никто не поможет!"
Лидия год ходила в вечернюю школу рисунка для рабочей молодежи при Доме Союзов. Потом поступила на театрально-декорационный факультет Суриковского института.
В Суриковском хватало своего веселья. Один преподаватель мог сказать: "Ты, Вертинская, теню под носом пиши ширше!"
Русское искусство студентам преподавал Михаил Алпатов, западное – Андрей Чегодаев. Вертинский помогал жене как мог: конспектировал лекции по диамату и научному коммунизму, перед экзаменами писал шпаргалки и на всякий случай подписывал их "А. Вертинский", чтобы если найдут – отвечал он.
Диплом у Лидии был по "Тристану и Изольде": макет декораций и эскизы костюмов. В 1955 году она защитилась с отличием. На вручение пришла вся семья, Вертинский прослезился.
Потом шутил: жена у него теперь с высшим образованием, а он сам – так, из самодеятельности.
"Садко": золотая краска, чужой голос и ветка
В кино Лидия не рвалась. Актерского образования у нее не было. Она работала как художница: смотрела на цвет, линию, костюм, силуэт.
Птушко искал для "Садко" птицу Феникс. Ему нужна была женщина с большими глазами, острыми чертами и гордой посадкой головы.
Лидию заметили.
Сначала Птушко хотел покрасить ей лицо золотой краской. Лидия уперлась. Она изучала историю искусств и помнила историю из Флоренции: на празднике мальчика покрыли золотой краской, к ночи он умер.
"Сделайте мне просто грим", – сказала она.
В итоге были корона, подвески, красный рубин на лбу, павлинье оперение. Голос в фильме оказался не ее. Нужен был низкий, тягучий, почти колдовской голос, а у Лидии был звонкий.
В фильме осталось ее лицо – и чужой голос.
Сначала Птушко хотел снять ее фронтально: актриса лежит на доске, голову приподнимает, снизу ей приделывают птичье туловище, руки уходят в крылья. Лидии такой вариант не понравился. Тогда ее сложили почти пополам и подняли на ветку.
В кадре – волшебная птица.
За кадром – женщина в неудобной конструкции, которая ждала, когда о ней вспомнят.
Анидаг и осел с длинными зубами
После "Садко" ее стали звать в кино. Всего у Лидии было пять ролей: "Садко", "Дон Кихот", "Новые похождения Кота в сапогах", "Киевлянка", "Королевство кривых зеркал".
В "Королевстве кривых зеркал" она сыграла Анидаг – дочь Нушрока. Красивую, холодную, ядовитую. Советские дети ее боялись, хотя она не кричала и не давила. Она просто появлялась в кадре – и становилось неприятно.
На съемках Роу хотел сцену погони: Анидаг мчится в повозке, запряженной лошадьми. Лидия согласилась сесть верхом, но скакать по горам отказалась. Ее долго уговаривали. Не уговорили.
Потом вместо лошадей ей предложили осла. Казалось бы, животное попроще. Но этот осел всю дорогу оглядывался, скалил зубы и норовил укусить ее за ногу.
Потом Роу потребовал, чтобы она легла на камни и ползла, извиваясь, будто превращается в змею. Сам показывал, как надо двигаться животом по каменистой земле.
Лидия сказала: "Это уже слишком!" – и ушла с площадки.
В результате ее заменили гримершей. Роу нужна была змея на камнях. А Лидия могла сыграть злодейку с короной на голове, но ползать животом по земле не собиралась.
В кино ей доставались Феникс, герцогиня, Анидаг, молодая Дама пик. Простых соседок ей не предлагали.
Она снялась мало. Зато Анидаг до сих пор помнят лучше, чем десятки правильных положительных героинь.
Двадцать рублей пенсии и тяжелый станок
Когда Вертинский умер, Лидии было 34. Дочерям назначили пенсию. По воспоминаниям, всего 20 рублей: рабочий стаж Александра Николаевича в СССР оказался небольшим.
На эти деньги жить было невозможно. Первое время приходилось продавать вещи. Потом Лидия стала зарабатывать тем, что умела делать руками: графикой, эстампами, пейзажами.
Она работала на графическом комбинате. Делала эстампы, цветные линогравюры, пейзажи, натюрморты.
Линогравюра – занятие не для нежных пальчиков. Берется линолеум, рисунок вырезается штихелем. Для цветной гравюры нужно несколько досок: на каждый цвет – свое клише. Потом все это печатается через станок, слой за слоем. Чуть ошибся с совмещением – и лист можно выбрасывать.
Дома стоял тяжелый станок с круглым металлическим рычагом. Анастасия вспоминала мамины руки – жесткие, грубоватые. Запах печатной краски. Складной стульчик и мольберт, готовые к поездке в Тарусу.
Таруса, "Синие дали" и выставки
Лидия много ездила: Таруса, Ока под льдом, северные деревни, заброшенные церкви, леса, белые ночи, Черное море, Байкал.
Из поездок она привозила этюды, а дома переводила их в линогравюру. Снег, мокрые крыши, линии берегов, темные силуэты церквей потом собирались в цветные листы.
Цветные линогравюры выглядели так живописно, что их могли принять за работы кистью. Но кисти там не было. Был резец. Несколько клише. Станок. Краска. Давление. И много терпения.
Самой известной ее работой стали "Синие дали" – тарусский пейзаж. Эта гравюра помогла Лидии попасть в Союз художников.
Союз художников давал не только статус. Он давал возможность ездить в творческие командировки и работать дальше: Эстония, Паланга, Хоста, Ботанический сад Адлера, Подмосковье, Черное море, Байкал.
Ее эстампы продавались в художественных салонах, участвовали в выставках, попадали в музейные коллекции.
"Синие дали" показывали на выставках эстампа в Москве и Киеве в начале 1960-х. Позже работа вошла в собрание Томского художественного музея.
Зоя Кулешова, заместитель директора музейного объединения "Художественная культура Русского Севера", объясняла: "Линолеум в основе, вырезается рисунок и печатается через станок в несколько досок, и образуются очень красочные цветовые композиции. Мастерство, виртуозность в том, чтобы все эти штрихи штикелем вырезать, цветом все это поддержать. Добиться такого многокрасочного звучания – это надо обладать очень большим мастерством".
В работах Лидии Вертинской – переливы цвета и филигранные штрихи. Стволы деревьев, Таруса, где работали Поленов и Паустовский, глубина пейзажа, в который будто заходишь на прогулку. За "Синие дали" Вертинская получила премию и была принята в Союз художников.
Спустя годы ее графику снова стали показывать отдельно. На выставке "Лидия Вертинская. Графика" в Доме русского зарубежья было больше 40 работ: пейзажи и натюрморты 1960–1980-х годов. До Москвы выставка успела пройти в Шуе, Иванове, Владикавказе, Кисловодске, Архангельске, Туле.
Таруса, север, зима, белые ночи, цветные линогравюры, которые издалека легко принять за живопись.
Только за этой "живописью" были не мягкие мазки, а резец, станок и жесткие руки.
Не только зрители потом удивлялись, что за экранной красавицей Анидаг стояла серьезная художница. Профессионалы тоже видели в ее графике не "хобби жены Вертинского", а настоящую работу.
После выставки графики Лидии Вертинской Евгений Зимирев, заслуженный художник России, говорил: "Очень высокий уровень графики. Поэтическое видение – такое тонкое, проникновенное, поэтический взгляд, взгляд человека, который находится в гармонии с миром. Хожу, смотрю, и просто, простите за выражение, за такое слово – балдею!"
Архив, сундуки и счета за 1956 год
После смерти Вертинского Лидия прожила больше полувека. Замуж больше не вышла, хотя предложения были. За ней ухаживали.
На ухаживания она отвечала своей фразой: "Возможно, были мужчины, которые могли бы доставить мне удовольствие в сексе, но кто мне утром поцелует руку?"
Лидия хранила письма. Выпустила книгу "Синяя птица любви". Сохраняла кабинет, фотографии, вещи.
Иногда покупала что-то уже не себе, а как будто ему. Ставила на письменный стол Вертинского и говорила, что Сашенька мечтал бы это иметь. Пепельница, рамка, маленькая вещь, которой он уже не мог воспользоваться.
Она не разрешала выбрасывать почти ничего. Дочери могли уговаривать ее разобрать вещи, спрашивать, зачем ей счета за электричество за 1956 год. Лидия отвечала: "А вдруг кто-то спросит? Пускай лежат".
После ее смерти из квартиры вывезли четыре грузовика мусора.
Зато сохранился архив Вертинского до последнего клочка.
Когда к юбилею Александра Николаевича наследники открыли сундуки, в спальне Лидии лежали его вещи: смокинги, искусственные гардении, концертные бабочки, носовые платки с монограммой, пижама.
Все чистое. Выглаженное. В идеальном состоянии.
На самом дне – белый смокинг без одного рукава и части пуговиц. Видимо, собирались перешивать, да так и не успели.
Полвека прошло.
А вещи лежали так, будто хозяин еще мог вернуться и спросить, где его бабочка.
"О Боже, я король Лир!"
В старости характер у Лидии не смягчился. Дочери описывали ее капризной, взбалмошной, зависимой от настроения. Она могла выбрать одну дочь в союзницы, чтобы "дружить" против другой.
А если Марианна и Анастасия неожиданно объединялись, Лидия заламывала руки:
"О Боже, я король Лир!"
Она могла быть тяжелой. Могла всех бесить. Могла держать в квартире счета, сундуки, смокинги, гардении, старую бумагу, куски прошлого, которые другим казались хламом.
Другие видели хлам.
Лидия оставила архив.
Последний голос
К концу жизни у Лидии развилась болезнь Альцгеймера. Родных она узнавала не всегда. Когда ей включали Вертинского, она ненадолго возвращалась.
Лидия умерла 31 декабря 2013 года.
По рассказам близких, последнее, что она слышала, была песня Вертинского "Ваши пальцы пахнут ладаном".
Харбин, пансион, терновые шипы, "Садко", ветка, Анидаг, осел с длинными зубами, Суриковский, линогравюра, "Синие дали", сундуки, счета за 1956 год – и в конце снова его голос.
Так кем она была?
Вертинский был крупнее. С этим спорить глупо: его имя все равно шло впереди её имени.
Но Лидия не была тенью Вертинского.
После него в квартире остались не только письма и смокинги. Там был тяжелый станок, запах печатной краски, папки с эстампами, счета за 1956 год и сундуки, где концертные бабочки лежали так аккуратно, будто Вертинский завтра снова выйдет на сцену.
Она хранила его почти упрямо. Иногда до смешного. Иногда до бешенства дочерей.
Но пока хранила его, успела оставить и себя: Феникса на ветке, Анидаг с холодным лицом, "Синие дали", жесткие руки от линогравюры.
Вертинский дал ей имя Лила. Фениксом, Анидаг, художницей и женщиной, которую забыли на ветке, она стала сама.