«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 48
На следующий день, уже к самому обеденному часу, когда зимний свет начинал понемногу меркнуть под низким свинцовым небом, они собрались ехать к Прасковье Ивановне. Ветлугин велел подать крытый городской экипаж; пара сильных гнедых стояла у гостиничного крыльца, нетерпеливо перебирая копытами и выпуская из ноздрей клубы белого пара. Кучер, закутанный в тёплый армяк, сидел неподвижно и только изредка покрикивал на лошадей вполголоса, чтобы не торопились.
Ветлугин сам помог Анне подняться в экипаж, заботливо придерживая её за руку. Потом поправил меховую полость у неё на коленях и лишь после этого сел напротив. Дверца захлопнулась, полозья мягко заскользили по укатанному снегу, экипаж покатил по зимним улицам Нижнего.
Лошади бежали ровной рысью; подковы глухо цокали по заснеженной мостовой, в окнах домов виднелись праздничные огни, а редкие прохожие, кутаясь в воротники и шарфы, торопливо уступали дорогу. Внутри экипажа было тепло, пахло сукном, морозом и лёгким ароматом духов, исходившим от Анны (Алексей Николаевич подарил намедни). Она сидела молча, глядя в запотевшее окно, и чувствовала странную, почти забытую лёгкость. Ей казалось, будто все тревоги последних месяцев отступили куда-то далеко, растворились в зимнем сумраке. Ведь сегодня светлое Рождество Христово. А значит, всё обязательно должно быть хорошо.
Экипаж остановился у ворот маленького дома Прасковьи Ивановны. Кучер соскочил с козел, открыл дверцу. Ветлугин первым вышел на снег и подал Анне руку. Она осторожно ступила на снег, слегка придерживая подол платья, а он заботливо поправил у неё на плечах шаль. Потом титулярный советник расплатился с возницей, тот укатил, и молодые люди подошли к калитке. Постучали металлическим кольцом, и вскоре из дома послышалось:
– Уже спешу!
Им открыла сама Прасковья Ивановна. Она была в полушубке, наброшенном на новое шерстяное платье тёмно-вишнёвого цвета, которое удивительно молодило её доброе лицо. На голове красовался кружевной чепец, волосы были уложены по старинной моде, а на груди поблёскивала большая янтарная брошь – подарок покойного мужа, который вдова надевала исключительно по особо торжественным случаям. От неё пахло ванилью, свежим тестом и какими-то старыми духами, давно вышедшими из моды.
– Ах, голубчики вы мои! – всплеснула она руками, едва увидев гостей. – Со светлым праздником Рождества Христова! Наконец-то! А я уж, признаться, совсем извелась, думала – не случилось ли чего. Заходите же, заходите скорее, не стойте на морозе, – она обняла Анну с такой искренней сердечностью, что та невольно растрогалась.
Втроём они прошли в дом.
– Простите, Прасковья Ивановна, – стоя в сенях, сказал Ветлугин, снимая шапку и стряхивая с воротника снег. – Немного задержались.
– Да полно вам извиняться, батюшка, – тотчас заговорила хозяйка, торопливо пропуская их в переднюю. – Главное – приехали. Раздевайтесь, проходите. Все уж давно в сборе, только вас и ждут.
В доме было жарко натоплено и необыкновенно уютно. Большая печь тихо гудела, распространяя ровное сухое тепло; на столе горели свечи в бронзовых подсвечниках, отражаясь в графинах и рюмках мягкими золотыми огоньками. От множества кушаний исходил такой густой и соблазнительный запах, что у Анны невольно закружилась голова от голода.
У окна сидели Захаровы – Иван и Аксинья; Марья Васильевна, вдова коллежского асессора, раскладывала на столе салфетки и беспрестанно поправляла их, словно опасалась, что без неё всё пойдёт не так; Пётр Алексеевич стоял у печи и грел руки, оживлённо рассказывая что-то Ивану.
– А вот и наши долгожданные гости! – весело воскликнул он, заметив вошедших. – Наконец-то! Мы уж, право, начали думать, что вы вовсе не приедете.
– Простите великодушно, – повторил Ветлугин с лёгкой улыбкой. – Задержались.
– Да будет вам, – добродушно отозвался Иван, поднимаясь навстречу гостям. – Проходите, садитесь. Места для вас давно приготовлены.
– А где же мне определено место? – спросил Ветлугин.
– Да рядом с Анной, разумеется, – лукаво заметила Аксинья, подвигая стул. – Где ж вам ещё сидеть?
Все засмеялись. Анна тотчас покраснела и опустила глаза. Ветлугин тоже невольно улыбнулся и сел рядом с нею. Прасковья Ивановна между тем уже хлопотала возле стола, на сей раз самолично разливая по тарелкам горячее и не позволяя никому ждать ни минуты.
Стол был накрыт по-настоящему празднично, с тем особенным русским изобилием, в котором чувствовались и щедрость хозяйки, и её искреннее желание угодить каждому гостю. В самом центре красовался огромный заливной поросёнок – розовый, блестящий, украшенный петрушкой и ломтиками лимона. Вокруг теснились блюда с домашней колбасой, ветчиной, копчёным языком и тонко нарезанной бужениной.
В глиняных мисках темнели солёные грузди и маринованные опята; рядом возвышались горкой румяные пироги – с капустой, с рыбой, с гречневой кашей и яйцами. От одного их вида у гостей невольно выступали слюнки.
На особом серебряном блюде лежала красная икра – крупная, янтарная. Рядом были разложены тонкие ломтики сёмги, корюшка, разные сыры и масло, украшенное узорами.
– Кушайте, дорогие гости, кушайте, – приговаривала Прасковья Ивановна, подкладывая гостям лучшие куски. – Не стесняйтесь. Всё своё, домашнее. Для добрых людей ничего не жалко.
– Откуда же у вас такая икра, Прасковья Ивановна? – спросил Пётр Алексеевич, с удовольствием намазывая её на ломоть хлеба.
– Ах, батюшка, – оживилась хозяйка, – знакомый купец прислал. Он у меня когда-то на постое стоял, когда в Нижний по торговым делам приезжал. Вот и говорит: «Бери, Прасковья Ивановна, не побрезгуй». Ну, я и взяла.
– Щедрый, видно, человек, – заметил Иван Захаров.
– Щедрый, – согласилась Прасковья Ивановна. – И, что удивительно, вовсе не гордый. С простыми людьми говорит запросто, без всякого чванства. А это нынче редкость, редкость великая.
На второе подали утку с яблоками, запечённую в печи до золотистой хрустящей корочки. Когда Прасковья Ивановна разрезала её, от мяса поднялся горячий аромат, и гости невольно зашевелились от нетерпения.
– Превосходная утка, – сказал Ветлугин, попробовав первый кусок.
– Сама готовила, – с тихой гордостью ответила хозяйка. – По покойной матушки моей рецепту. Уж какая она у меня мастерица была стряпать – и сказать невозможно. Царствие ей небесное.
После утки появились сладкие блюда: бланманже, прозрачные желе, муссы, густые сливочные кремы, украшенные засахаренными фруктами и лепестками роз. Но настоящим венцом стола оказался «императорский» торт – многослойный, с орехами, цукатами и нежным кремом.
– Вот это уж настоящее чудо, – проговорил Пётр Алексеевич, отрезая себе большой кусок. – И откуда вы только такие рецепты добываете, Прасковья Ивановна?
– Ах, голубчик, теперь уж и сама не упомню, – засмеялась хозяйка. – Стара стала, память совсем дырявая. Но, кажется, рецепт мне одна барыня из Петербурга рассказывала. Говорили даже, будто этим самым тортом граф Кушелев-Безбородко государя потчевал. А та барыня будто бы знала его повара… или дворецкого… Нет, уж этого не помню.
Конечно, все понимали, что хозяйка лукавит. Приготовить столько сладостей даже ей было не под силу. Она, судя по всему, заказала их в каком-то кулинарном заведении, но признаваться в этом не захотела. Гости же сделали вид, будто всё на столе изготовлено исключительно заботливыми и умелыми руками госпожи Васильчиковой.
Напитки тоже были приготовлены на славу. На столе стояли графины с домашними наливками – вишнёвой, смородиновой, малиновой; рядом охлаждались бутылки французского шампанского, дымился медный самовар, блестели кувшины с медовухой и ягодными морсами.
Ветлугин предпочёл шампанское; Пётр Алексеевич с явным удовольствием наливал себе наливку; Иван Захаров пил медовуху, а женщины ограничивались морсом и горячим сбитнем.
– А ты, Анна, что пьёшь? – спросила Прасковья Ивановна.
– Морс, – ответила она с улыбкой. – Я к крепкому непривычна.
– И правильно, душенька, – одобрила хозяйка. – Молодых женщин крепкое не красит.
Разговор за столом шёл самый мирный и домашний. Говорили о погоде, о Рождестве, о том, что в Петербурге, сказывают, сегодня дают большой зимний бал, а в Нижнем начались народные гулянья – с качелями, балаганами и, может быть, даже с фейерверком.
Марья Васильевна, вдова коллежского асессора, принялась вспоминать своего покойного мужа Евлампия Кирилловича.
– Человек он был тихий, – говорила она, вздыхая, – но ужасно строгий. Особенно не любил, когда ему перечили. Бывало, как рассердится, так начнёт тростью об пол стучать и кричать: «Я – казённый человек!»
Гости засмеялись.
– А я теперь вспоминаю его – и то смеюсь, то плачу, – продолжала Марья Васильевна, вытирая глаза платочком. – Такой был чудак, такой чудак… Однажды приходит домой и говорит: «Марья, подай мне звёздное небо». Я ему: «Где же тебе его возьму, друг любезный?» А он всё своё: «Подай да подай». И ведь три дня требовал, представьте себе. Потом вдруг забыл.
– Может быть, он что-нибудь другое имел в виду? – предположил Иван Захаров.
– Может, и другое, – вздохнула вдова. – Да кто ж теперь разберёт… Уж я тогда и обрадовалась, что он позабыл, чего хотел. Чуть с ума не свёл бедную женщину!
Все снова рассмеялись, и даже сама Марья Васильевна улыбнулась сквозь слёзы.
Анна тоже улыбалась. Ей было удивительно хорошо среди этих простых, добрых людей. Впервые за долгое время она чувствовала себя не беглянкой, не бесправной крепостной, не вещью, вынужденной быть покорной чужой воле, а просто женщиной, сидящей за праздничным столом среди друзей.
После обеда Прасковья Ивановна села к пианино и сыграла ноктюрн Глинки «Разлука» – ту самую пьесу, которую знала почти всякая образованная хозяйка. Тихая, задумчивая мелодия поплыла по горнице; свечи дрожали от едва заметного дуновения воздуха, гости постепенно умолкли, и только музыка наполняла комнату. Анна слушала, не шевелясь. В груди у неё поднималось какое-то светлое, щемящее чувство, от которого на глазах невольно выступали слёзы.
Ветлугин сидел рядом и молчал. Он смотрел на её лицо, озарённое мягким светом свечей, на тонкие руки, спокойно сложенные на коленях, и думал о том, что ради одной этой минуты стоило пережить всё – тревоги, опасности, сомнения.
Наконец Анна повернулась к нему.
– Благодарствую вам, Алексей Николаевич, – сказала она едва слышно. – За всё. И за заботу… и за защиту… и за то, что вы рядом.
– Не за что благодарить, – ответил Ветлугин. – Ещё ничего не окончено. Впереди судебная тяжба с князем Барятинским.
Анна покачала головой.
– А всё-таки мне кажется, что всё будет хорошо, – проговорила она после короткого молчания. – Не знаю отчего, но я это чувствую. И это чувство сильнее страха.
Ветлугин ничего не ответил. Он только осторожно взял её руку и слегка сжал в своей. Анна ладони не отняла.
За окнами медленно падал снег. В его тихом, бесконечном полёте было что-то успокаивающее, почти торжественное. Где-то далеко, за лесами и полями, в Покровском, Лев Константинович, быть может, сидел теперь в своём кабинете, пил вино и думал о том, как вернуть Анну. Он строил планы, копил раздражение и злобу. Но здесь, в этом тёплом доме, среди света, музыки и дружеских голосов, она была недосягаема для него. По крайней мере – сегодня.
Когда музыка смолкла, Прасковья Ивановна обернулась к гостям и устало улыбнулась.
– Ну что ж, голубчики мои, – сказала она, – не пора ли и честь знать? Старуха я уже, спать хочется. А вы, если желаете, ещё посидите.
– Нет уж, и нам собираться пора, – засуетилась Аксинья. – Завтра вставать чуть свет, дел невпроворот.
Стали прощаться.
Анна крепко обняла Прасковью Ивановну и поцеловала её в щёку.
– Спасибо вам, – тихо сказала она. – За всё. За хлеб-соль, за тепло, за доброту. Пусть вас хранит Господь.
– Полно, голубушка, – растроганно ответила хозяйка, украдкой вытирая глаза концом платка. – Приезжайте ещё. Не забывайте старуху. А вы, Алексей Николаевич, смотрите за нею хорошенько. Не давайте в обиду.
– Не дам, – твёрдо ответил Ветлугин.
У крыльца уже ожидал экипаж. Ветлугин помог Анне сесть, сам устроился напротив, и кучер тотчас тронул лошадей. Экипаж плавно покатил по заснеженной улице. Огни дома Прасковьи Ивановны ещё некоторое время мерцали позади, потом скрылись за поворотом.
Ветлугин обернулся в последний раз и тихо произнёс:
– Счастливого Рождества Христова, Анна.
– И вас, Алексей Николаевич, – ответила она.
Потом откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и едва заметно улыбнулась. Впервые за долгое время на душе было легко и светло.