Конверт пришёл в начале ноября. Кирилл вынул его из ящика вместе с двумя рекламными листовками и квитанцией за домофон. Налоговая, на имя Лизы. Он подержал в руке, привычно прикинул: должно быть тысячи две, может три. У них была своя двушка в Климовске и дачный участок от Лизиной матери, шесть соток с домиком в одно окно, к которому они приезжали раз в лето.
Дома он положил конверт на тумбочку у двери и забыл до вечера.
Лиза вскрыла после ужина, пробежала глазами и протянула ему.
— Странно.
Сумма стояла шесть тысяч четыреста. Кирилл прочитал дважды.
— Это за дачу?
— Получается, что да.
Он сел на стул в прихожей, ещё в куртке. По цифрам не сходилось. Шесть соток, кадастровая невысокая, ставка обычная. Он считал такие вещи у себя на работе ежедневно.
— Лиз, тут просто арифметика не сходится. Завтра я в личный кабинет залезу.
Она кивнула и ушла мыть посуду.
В личный кабинет он залез на следующий вечер, с её паролем. К квитанции была приложена выписка: «количество зарегистрированных по адресу — 5». Он перечитал. Пять. Лиза одна была собственницей. Прописана там, по идее, тоже одна.
— Лиз.
Она пришла, вытирая руки о полотенце с курицами.
— Ты кого там прописала, на даче?
— Никого.
— Тут пятеро.
Лиза посмотрела на экран и долго молчала. Потом сказала:
— Это мама, наверное.
— Что — мама.
— Ну, она говорила. Что Славка с семьёй где-то не может. И тётя Поля. Что надо им куда-то.
— Туда?
— Видимо.
Кирилл закрыл ноутбук. Не сразу, аккуратно. Он не любил суетливых жестов, даже когда злился.
— Лиз, налог на земельного собственника не зависит от прописанных. Это другой налог.
— А почему тогда выросло?
— Я выясню.
Он выяснил у бухгалтерши соседнего отдела. Та подсказала: смотри ставку, смотри льготы, смотри, не ушёл ли участок из категории. Кирилл посмотрел. Участок ушёл из категории — потерял льготу, которую раньше давала Татьяна Витальевна как пенсионерка. Когда оформила дарственную на дочь, льгота слетела. Это было два года назад, и за два года накопилось. Прописанные тут были ни при чём — но сам факт, что в их домик заехали пятеро посторонних, висел отдельной строкой.
В воскресенье поехали к Татьяне Витальевне на обед. Татьяна Витальевна жила в Подольске, в кирпичной пятиэтажке за рынком. Кирилл, поднимаясь по лестнице, держал в руке пакет с тортом и думал, как начать.
Начала Лиза. За столом, между супом и вторым.
— Мам. Ты Славку прописала на даче?
— Прописала.
Татьяна Витальевна положила половник аккуратно, кружком вверх.
— А что.
— Ну как — что. Мы же не знали.
— Лизонька, у Славика с Олей с пропиской беда. Им ребёнка надо в сад. Мне не сложно. Я с Полей договорилась, ещё двух её. Они там жить не будут, что им там жить, у нас зимой не топится.
— Мам, налог пришёл.
— Какой налог?
— На землю. Шесть тысяч с лишним.
Татьяна Витальевна нахмурилась, как будто ей сказали слово на чужом языке.
— Так это к прописке отношения не имеет.
Кирилл удивился, потом подумал — а почему он удивился. Тёща всю жизнь работала в районной поликлинике, регистратурой. Конечно, она знает, что налог не имеет отношения. Она и оформляла так, потому что знала.
— Татьяна Витальевна, — сказал он, — а почему вы нас не спросили.
— Кирилл, это моя дача.
— Это Лизина дача.
— Это моя дача, которую я подарила дочери. Знаешь, есть такое слово — «семья». Славик мне родной племянник.
— А моя жена вам кто.
Татьяна Витальевна посмотрела на него спокойно.
— Ты тут не давно, Кирилл.
Лиза смотрела в свою тарелку.
Возвращались на электричке. В вагоне было тепло и пусто, ехали стоя у окна, потому что Лиза не хотела сесть. За окном шёл серый ноябрьский дождь, переходящий в крупу.
— Лиз, надо снять их с регистрации.
— Кирилл, это её племянник.
— Это твой дом.
— Это её племянник.
Он не стал говорить дальше. Понял, что она это не сейчас решит, и, скорее всего, никогда. Он просто стоял у окна и смотрел, как в стекле отражается её лицо — он, она, и дождь за её плечом.
На неделе он сходил к нотариусу. Не к адвокату, нотариус был ближе и брал недорого за консультацию. Женщина лет шестидесяти, в очках на шнурке, выслушала и сказала:
— Собственник снимает с регистрации заявлением, через суд если не выпишутся добровольно. Это её право.
— Её — это жены.
— Жены.
— А я тут.
— А вы — никто. Вы зять. Никто.
Она это сказала без нажима, по делу. Кирилл поблагодарил и вышел.
На улице был мокрый ноябрь, фонари уже зажглись. Он постоял у входа в нотариальную контору, потом пошёл к автобусу. По дороге ему стало ясно, что́ именно его тут давит. Не шесть тысяч. Шесть тысяч он бы заплатил без разговоров. Давило то, что Лиза, его жена, в каком-то смысле тоже была — никто. На даче своей матери она была дочерью матери. А он был — зять.
Зимой говорили об этом ещё дважды. Один раз — после Нового года, когда пришло уведомление о пени за просрочку. Кирилл заплатил со своей карты, не сказав. Второй раз — в феврале, когда Татьяна Витальевна попросила Лизу взять у её Славика «небольшой такой документик» в МФЦ. Лиза взяла. Кирилл узнал случайно, увидев у неё в телефоне переписку с матерью.
— Лиз, ты ему ещё и доверенность делать будешь.
— Это просто справка.
— Лиз.
— Кирилл. Это моя мама.
Он кивнул. Кивок был такой же, как у Лизы, когда она в первый вечер уходила мыть посуду.
В марте сошёл снег. На участке у тёщи открыли сезон рано — Татьяна Витальевна с подругой поехали в начале апреля, прибрать. В середине апреля туда же поехал Славик с женой Олей и ребёнком. Лиза узнала об этом случайно, от соседки по площадке в Подольске. Соседка позвонила: «Лизонька, у вас, я смотрю, на даче народ. Не страшно за домик? Чужие всё-таки».
— Мам, — сказала Лиза в трубку, — ты говорила, они там жить не будут.
— Не будут.
— А они там.
— Лизонька, это на майские. Они в город не успеют.
Лиза положила телефон экраном вниз на стол.
Кирилл смотрел на неё. Он подумал — сейчас. Сейчас она скажет, что надо ехать, сейчас она увидит, как это выглядит, сейчас.
Лиза подняла телефон обратно и написала матери:
— Мам, ладно. Пусть.
Первого мая Кирилл поехал на дачу один.
Лиза не спросила, зачем. Он сказал — посмотреть, не надо ли что починить. Она кивнула.
Электричка до Подольска, маршрутка до посёлка, дальше пешком от шоссе по разбитой дороге между голыми ещё яблонями. Он не был тут с прошлого августа. Калитка была приоткрыта. Во дворе на лавочке у крыльца сидел мужчина лет сорока в спортивных штанах, курил. Из открытой двери домика тянуло жареным луком.
— Здорово, — сказал мужчина.
— Здорово.
— А ты кто.
Кирилл стоял у калитки, не входя.
Из домика вышла женщина в фартуке поверх куртки, вытерла руки.
— Слав, ты с кем?
— Спрашиваю, кто.
Кирилл посмотрел на них. На дом за их спинами — крыша из старого шифера, окно с белой рамой, у крыльца ведро, перевёрнутое донышком вверх. На приоткрытую калитку у себя под рукой. На тропинку, ведущую обратно к шоссе.
— Я зашёл, — сказал он. — Я думал, тут никого.
— А вы кому, — спросила женщина.
— Я Лизин муж.
Женщина посмотрела на мужчину, мужчина посмотрел на Кирилла.
— А, — сказала женщина. — Здрасьте.
— Здрасьте.
Они стояли так минуту. Потом мужчина спросил:
— Заходи, может. Чаю.
— Нет, я поеду. Хотел только убедиться, что всё в порядке.
— Всё в порядке.
— Хорошо.
Он закрыл калитку с той стороны и пошёл по разбитой дороге обратно к шоссе. Калитка у них была без замка, на крючке. Крючок остался накинутым изнутри.
На шоссе он сел на бетонный блок у остановки. Маршрутка должна была быть через сорок минут. Над посёлком стояло чистое холодное небо, и где-то далеко, на соседней даче, кто-то заводил мотор бензокосы. Мотор не заводился — тык, тык, тишина, опять тык.
Кирилл достал телефон. Перечитал последнее сообщение от Лизы — «купи на обратном хлеба чёрного». Положил телефон обратно в карман, экраном вниз.