Дом стоял на склоне к Оке, в старом частном секторе. Николай Сергеевич жил там сорок второй год — въехал ещё с матерью Веры, тогда дом был наполовину их, наполовину ничей, и они достраивали веранду сами, по выходным. Веранду давно перестелили, мать умерла шесть лет назад, а дом всё равно был тот же: с двумя ступеньками к крыльцу, с печкой на кухне, с яблоней у забора, которую отец каждую осень укрывал старыми мешками.
Вера приезжала по воскресеньям. Из города это было двадцать минут на машине, и она привыкла, что воскресенье — это отцовский борщ, его медленный разговор и черёмуха в трёхлитровой банке в углу веранды, которую он сушил уже третий год не доходя руки выбросить.
В то воскресенье в сентябре она приехала позже обычного. Олег с Леной были уже там. Лена помогала на кухне, Олег сидел на крыльце и курил. Курить ему было нельзя, у него полтора года назад поставили стент, но он курил.
— Поешь, всё горячее, — сказал отец, когда Вера вошла.
За обедом Олег говорил много, как обычно. Про работу, про то, что Лена снова собирается менять машину, про племянника, который пошёл во второй класс. Отец слушал и подкладывал ему добавку.
После обеда Вера осталась мыть посуду. Лена увезла Олега в город — у него вечером была какая-то встреча, и они уехали раньше неё. Отец сел на веранде с газетой. Вера вытирала тарелки и думала, что отец похудел.
На столе в комнате лежала прозрачная папка с документами. Вера прошла мимо и собиралась убрать её в ящик — отец складывал так все бумаги, и иногда она в воскресенье разбирала их, потому что он сам уже не очень разбирал, что важное, а что нет.
Она открыла папку.
Сверху лежал бланк квитанций за газ. Под ним — копия паспорта. Под копией — три сшитых нотариальной лентой листа. На первом сверху было набрано: «ДОГОВОР ПОЖИЗНЕННОЙ РЕНТЫ».
Вера села.
Она прочитала всё, медленно. Потом ещё раз. Дата — двенадцатое сентября две тысячи двадцать четвёртого. Получатель ренты — Николай Сергеевич Самохвалов. Плательщик ренты, к которому переходит дом, — Олег Николаевич Самохвалов. Подпись отца стояла внизу. Подпись была его, но какая-то не его, как будто рука дрожала, или её кто-то вёл.
Она вышла на веранду.
— Пап.
— М.
— Что это.
Она положила папку рядом с газетой. Отец надел очки, посмотрел.
— А, это. Олежка приносил. Чтобы я ему доверенность сделал. На коммуналку, на газ. Чтобы он сам ходил, мне же тяжело уже.
— Это не доверенность, пап.
— Что.
— Это договор. Пожизненной ренты. Ты подписал документ, по которому дом теперь — его. Не после тебя. Сейчас. Ты в нём живёшь, но он уже его.
Отец молчал.
— Я подписал, потому что он сказал — на коммунальные.
— Я знаю.
До города Вера ехала медленно, прижавшись к правому ряду. Один раз пришлось остановиться у обочины, потому что руль повело, и она поняла, что плачет. Тогда она вытерла лицо и поехала дальше.
Олег не брал трубку до позднего вечера. Около одиннадцати он перезвонил сам.
— Чего хотела.
— Я открыла папку у папы.
Он молчал.
— Олег.
— Вер, ну ты юрист. Ты понимаешь, что это для удобства. Я же не выгоняю его. Он там живёт, пока живёт. Просто чтобы потом не было волокиты с наследством, с тобой делёжки этой не было. Ты же сама не хочешь делёжки.
— Я хочу, чтобы ты сейчас приехал и подписал отзыв этого договора у нотариуса. Завтра.
— Какой нотариус, ты что. Я платил за это.
— Олег.
— Не лезь.
Он сбросил.
Вера двадцать шесть лет работала юристом. Первые годы — в коллегии, потом ушла в свой кабинет, в основном вела сделки с недвижимостью. Она знала эту статью, она вела дела по ней. Сто семьдесят восемь. Заблуждение.
Через неделю она привезла отца к Наталье Игоревне, своей знакомой, которая брала дела на стороне. Наталья Игоревна сначала послушала, потом спросила отца:
— Николай Сергеевич, вы понимали, когда подписывали, что после вас дом отходит сыну?
— Я понимал, что Олежка будет за газ платить.
— Дом ему вы не отдавали.
— Нет.
— Под чем вы расписывались, как сын объяснил.
— Доверенность. На коммунальные. Чтоб не ходил я.
Наталья Игоревна сделала несколько пометок.
— Подпись ваша, Николай Сергеевич?
Отец посмотрел на ксерокс.
— Моя.
— А рука у вас в тот день была какая.
— Я не помню. Олежка торопил. У нотариуса народ был. Я расписался.
— Очки были.
— Очков не было. Олежка сказал, не надо очков, тут читать нечего.
Наталья Игоревна посмотрела на Веру.
— Очки на нотариальном договоре. Это уже отдельная сцена. Подпись отдельно посмотрим, экспертом.
Экспертизу делал почерковед в Калуге, в маленькой конторе у вокзала, мужчина лет шестидесяти с маленькими руками. Он работал тридцать с чем-то лет, и Вера приходила к нему ещё в начале своей практики. Он взял пять образцов подписи отца — с пенсионных, с медицинской карты, с двух старых договоров и с записки, которую отец однажды оставил на холодильнике, — и сравнил с подписью на договоре ренты.
Заключение он отдавал ей в феврале.
— Подпись ваша, в смысле — Николая Сергеевича. Но выполнена в особом состоянии. Тремор, неуверенность нажима, нарушение динамики. Так подписывают, когда руку ведут или когда человек волнуется и торопится. Я могу это написать. Это не освобождает от подписи, но это работает на заблуждение.
— Спасибо.
— Сколько ему лет.
— Семьдесят восемь.
— Берегите. У меня отец так же, в Туле живёт. Я к нему через две недели поеду.
Иск Вера подала в марте. Наталья Игоревна вела дело — Вера сама не могла, она была родственница и сторона.
Олег пришёл на первое заседание один. Без Лены. В пиджаке, который Вера у него раньше не видела. Он не смотрел на отца, и отец не смотрел на него.
В перерыве отец взял Веру за рукав.
— Вер. Не надо.
— Пап.
— Он же мой. Он же сын мой.
— Я знаю.
— Я не хочу, чтоб его в суде ругали.
— Папа. Если я сейчас не отыграю, это его будет дом. Не наш. Его. Понимаешь.
— Я не понимаю, зачем это всё.
Она не ответила.
На втором заседании Олег попросил мировую. Сказал, что согласен расторгнуть. Наталья Игоревна посмотрела на Веру — Вера кивнула. Мировая была лучше: быстрее, без апелляции, без затягивания.
Сделку расторгли в июле. Дом остался отцовским, как и был до двенадцатого сентября.
В августе отец сам, без Веры, пришёл к нотариусу и переписал завещание. Половина дома — Вере, половина — Олегу. Как и было раньше. Это он сказал ей по телефону, тем же голосом, каким сообщал, что наконец укрыл яблоню.
Зимой Олег с Леной перестали приезжать на воскресенья. Отец звонил Олегу сам, и они говорили коротко, по-будничному. Племянник пошёл в третий класс, отец об этом узнавал из её рассказов. Вера привозила фотографии с детских утренников, отец смотрел и говорил: «Подрос».
Вера один раз попыталась поговорить с отцом про брата.
— Папа. Ты понимаешь, что он бы сделал, если бы я не открыла папку.
— Понимаю.
— И ты с ним разговариваешь.
— Он мой сын.
— Я тоже твоя дочь.
— Ты дочь моя. Ты юрист. Ты разбираешься. А он — мой сын, Вер. Я с ним не могу так. Я уже стар, мне с обидой жить нельзя.
Она хотела сказать, что ей, значит, можно. Но не сказала.
К Пасхе отец позвал всех. Лена сначала отказалась — у племянника были соревнования, — потом всё-таки приехала с ним, без Олега. Олег приехал отдельно, ближе к обеду, с куличом, который купил по дороге.
Отец накрыл стол на веранде. Веранда была та самая, которую они с матерью когда-то достраивали сами. Пасхальный кулич стоял в центре, рядом — яйца в плошке, отец красил их по-старому, луковой шелухой. Тарелок было пять.
Олег сел напротив отца. Лена с племянником — справа от отца. Вера — слева.
Олег ничего не сказал ей в начале, и она не сказала ему. Отец разлил наливку из своей бутылки, налил всем, даже племяннику капнул. Сказал «с праздником». Все чокнулись. Олег с Верой чокнулись тоже, не глядя друг на друга.
Племянник рассказывал про соревнования. Лена помогала ему рассказывать. Отец смеялся, тихо, как он умел, чуть прикрыв рот рукой.
Вера ела борщ и смотрела на яблоню за окном. Яблоня в этом году собиралась цвести — почки уже набухли, белые верхушки выглядывали сквозь зелёное. Мешки с прошлой осени отец снял в марте, и теперь дерево стояло голое, готовое.
После обеда Олег вышел на крыльцо курить. Вера убирала со стола. Отец пошёл провожать Лену с племянником до калитки.
Олег обернулся через стекло веранды и посмотрел на Веру. Она посмотрела на него.
Он что-то хотел сказать — она по лицу видела. Но не сказал. Потушил сигарету о банку и пошёл во двор.
Вера донесла стопку тарелок до раковины и поставила. Из окна было видно, как отец стоит у калитки и машет рукой вслед уехавшей машине Лены. Олег подошёл к нему сбоку, и отец, не оборачиваясь, положил ему руку на плечо.
Вера постояла у раковины. На подоконнике стояла та самая трёхлитровая банка с прошлогодней черёмухой, отец так и не выбросил её, четвёртый год. Рядом — синяя пачка соли, начатая давно. Вера открыла кран и пустила воду в тарелки.
Во дворе отец с Олегом постояли ещё минуту и пошли к дому вдвоём. Отец что-то говорил, Олег кивал.
Вера выключила воду и стала вытирать руки полотенцем.