Как сдаётся крепость.
От лица Глеба Гордеева.
Неделя в станице превратилась в пытку.
Не потому, что было плохо , наоборот, слишком хорошо. Домашнее вино, бабушкины пироги, мамины пельмени, котлеты , молодая картошечка, утренняя зорька над Доном, когда туман стелется над водой и рыба играет, выпрыгивая из серебряной глади. Хлебосольные посиделки до полуночи, казачьи песни под баян, запах шашлыка, плывущий со двора и дразнящий соседей.
Всё это было настолько правильно, настолько родное, что в груди застревал ком.
Потому что рядом не хватало её.
Глеб спал плохо. Ворочался на широкой кровати в своей старой комнате . Скрипели половицы, за окном ухал филин, и в голове сверлили слова деда и отца.
«Укради! Отбей! Докажи!»
«Бороться, сын.»
Он лежал, уставившись в потолок, и думал. Что можно сделать? Как вернуть то, что разбил сам? Как посмотреть в глаза женщине, которую предал? Выходит, он предал их любовь. Она тогда, в аэропорту, сказала: «Любишь — откажись от училища». А он не отказался. У него была мечта стать офицером, служить, защищать. Дед служил, отец служил. Он с детства знал , его дорога — погоны, приказы, оружие. Есть такая профессия Родину защищать.
Но ведь и она не отказалась от своей мечты. Её отец решил, что Азия — это будущее, и Мира послушно улетела сначала в Европу , а потом и в Азию. Никто не захотел уступать. Два барана на мосту.
— Дурак, — прошептал Глеб в темноту. — Сам дурак. И она дура.
Но легче не становилось.
Он вставал до рассвета, шёл к Дону, садился на корягу и смотрел на воду. Пытался придумать план. Что? Что сделать, чтобы глаза его Миры снова засияли от счастья? Как вселить в её сердце веру после того, как он сломал её веру? Он же клялся тогда, на школьной линейке, перед всей школой: «Будь моей девушкой. Я никогда тебя не брошу». Красиво говорил, уверенно. И что? Бросил. Нет, не бросил , их просто разбросало по разным континентам. Но это ничего не меняет.
Где-то на третий день Глеб поймал себя на том, что на клочке бумаги (обёртка от папирос деда) набросал схему: «ЗАГС — ДОМ — ОХРАНА — ВЫЕЗД». И тут же зачеркнул.
«Ты что, боевую операцию планируешь?» — усмехнулся он. — «Она тебе не террорист. И не заложник».
«А кто?» — спросил другой голос. — «Заложник обстоятельств. Чужая невеста. Твоя бывшая. Твоя навсегда».
Он спрятал бумажку в карман и пошёл помогать деду в винограднике.
Но мысли не отпускали.
---
Воспоминания накатывали волнами, особенно по ночам. Самые яркие, самые болезненные.
Сентябрь. Десятый класс. Элитная школа с углублённым изучением языков.
Глеб вошёл в класс, как на абордаж — нагло, уверенно, с лёгкой усмешкой на губах. Четвёртая школа за годы учебы . Он привык быть новеньким, привык, что девчонки падают штабелями, а пацаны проверяют на прочность. Отец говорил: «Держи спину прямо, смотри в глаза, не бойся. Ты — Гордеев».
И он не боялся.
Класс гудел. Кто-то грыз яблоко, кто-то списывал домашку, две девицы у доски смотрели журнал мод . Учителя ещё не было. Глеб окинул взглядом аудиторию: три ряда парт, окна во двор, доска . И свободное место — только одно. Рядом с девчонкой, которая даже не подняла головы, когда он вошёл.
Она что-то писала в тетради, сосредоточенно хмуря брови. Тёмные волосы собраны в высокий хвост, открывая тонкую шею. Белая блузка, значок отличницы (да, такие ещё были здесь). Лицо правильное, но не кукольное. Такое, что хочется рассматривать.
Глеб сделал лицо кирпичом (внутренний приказ: никаких эмоций) и молча плюхнулся на свободное место.
Реакция последовала мгновенно.
— Здесь занято! — Она вскинула голову, и он увидел глаза. Голубые. Ледяные. С искрами возмущения. — Вы вообще спросить не могли?
— Мог, — спокойно ответил Глеб, доставая тетрадь. — Но не хотел.
— Наглец!
— Бывает. Иногда.
— Место занято! Лена тут сидит.
— Лена? — Глеб оглянулся. — Где она? Аууу!
— Болеет. Но место её.
— Когда вернётся — поговорим. А пока оно моё.
Она посмотрела на него так, будто он украл у неё миллион. Губы сжались в тонкую линию. Глеб вдруг понял, что ему безумно интересно , что будет дальше? Сможет ли эта «принцесса несмеяна» его выселить?
— Меня, кстати, Глеб зовут. — Он протянул руку.
Она не пожала.
— Мне неинтересно.
— А мне интересно . — Он убрал руку, не смутившись. — Ты красивая, когда злишься.
В классе кто-то хихикнул. Она вспыхнула — ярко, до корней волос. Глеб отметил это как маленькую победу.
Так началась их тихая война.
---
Лена вернулась через неделю.
Мирослава Волынская, как он выяснил (вся школа знала её фамилию), встречала подругу с триумфом — мол, сейчас мы этого нахала вышвырнем. Но Глеб уже подготовил почву.
Он подружился с Димой , парнем, который сидел за соседней партой и, как выяснилось, давно и безнадёжно смотрел на Лену влюбленными глазами . Когда Глеб узнал об этом, в голове сложилась простая комбинация. Он пересаживается к Мире, Дима — к Лене. Все довольны.
— Слышь, Димон, — сказал Глеб на перемене. — Ты на Лену запал?
— А тебе какое дело? — насторожился Дима.
— Хочешь с ней сидеть?
— Хочу. А что?
— Меняешься. Я сажусь с Волынской, ты с Леной. И мы квиты.
Дима посмотрел на него с подозрением: — Ты че, на Миру?
— А тебе какое дело? — усмехнулся Глеб. — Смотри, через неделю Лена выйдет. Я тебе место организую. Ты должен только поддержать мою кандидатуру перед ними.
— Лады, — Дима пожал руку. — Но если ты её обидишь...
— Не обижу. Мне с ней воевать интересно. Она прямо еж. Боевой ежик.
Их план сработал. Через неделю , когда Лена вернулась, поднялся шум. Мира требовала вернуть её место. Лена смотрела растерянно. Глеб встал и сказал:
— У нас тут рокировка. Дима хочет сидеть с Леной. Я — с тобой. Отсюда доску лучше видно . Всем удобно, никто не в обиде.
Мира попыталась возразить, но Глеба поддержал Дима. Лена, покраснев, посмотрела на Диму , тот улыбнулся такой счастливой улыбкой, что она не смогла отказать.
Мира осталась с Глебом.
И началось.
---
Год длилась война. Тихая, изматывающая, с переменным успехом.
Мира игнорировала его. Смотрела сквозь, как сквозь стекло. На её лице читалось: «Ты — пустое место». Глеб специально злил её: подкладывал записки с глупыми стишками, нарочно «случайно» задевал локтем, когда она писала, шептал на ухо ответы на уроках (она и так всё знала, но бесилась от его наглости). Один раз он даже спрятал её пенал, и Мира пол-урока искала ручку, шипя как рассерженная кошка. Потом он ей дал свою, запасную. И она взяла, потому что недо писать.
Она байкотировала его. Не разговаривала, не смотрела, не реагировала. Но однажды Глеб заметил , когда он болтал с Димой, шутили, она украдкой слушала. И уголки её губ чуть приподнимались.
Он понял: лёд тронулся.
К новому году они уже переписывались записками. Спорили о книгах, о музыке, о смысле жизни. Мира увлекалась иностранными языками (английский, французский, а к корейскому и китайскому только присматривалась), Глеб — историей и политикой, точными науками, спортом. Он говорил: «Без армии Россия пропадёт». Она отвечала: «Без образования — тем более». Спорили до хрипоты, а потом молчали и смотрели друг на друга.
И в этих молчаливых взглядах Глеб чувствовал: что-то меняется.
Но она не сдавалась. Крепость держалась.
---
Первое сентября. Одиннадцатый класс.
Линейка была торжественной, как всегда. Первоклашки с бантами, выпускники в форме, директор с трибуной. Глеб стоял в шеренге, сжимая в руке огромный букет белых роз , таких, что денег ушло немеряно , но плевать.
Когда классный руководитель объявил, что можно дарить цветы учителям, Глеб вышел из строя, прошёл мимо математички, мимо историка, мимо завуча. Подошёл к ней , к Мире, стоявшей в первом ряду в белой блузке и синей юбке, с хвостом, который уже вырос почти до пояса.
И протянул букет.
— Это тебе, — сказал громко, чтобы все слышали.
Мира побледнела. Потом покраснела. Класс ахнул. Кто-то свистнул.
— Ты с ума сошёл? — прошептала она.
— Диагноз подтверждаю. — Глеб улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. — Будь моей девушкой.
— Отойди, придурок.
— Не отойду, пока не ответишь.
На них смотрела вся школа. Директор кашлянул, но не вмешался (его сын учился в соседнем классе, и все знали Глеба как отличника и спортсмена). Мира переминалась с ноги на ногу, кусала губы.
— Глеб, убери цветы.
— Ответь: да или нет.
— Нет.
— Врёшь.
— Не вру.
— Врёшь, потому что глаза твои говорят «да».
Она выхватила букет, развернулась и убежала. Но Глеб заметил: она улыбалась. Впервые за год.
Крепость пала.
---
Следующие полгода были лучшими в его жизни.
Они встречались после школы, гуляли по набережной, целовались в подъездах (пока соседи ни стали жаловаться жаловались). Ходили в кино на последний ряд, как и их родители , чтоб целоваться . Глеб водил её на свои соревнования по рукопашному бою, она показывала ему фильмы на корейском без субтитров. Они спорили о политике, читали друг другу вслух, ссорились до хрипоты и мирились в ту же минуту.
Новый год они встречали вдвоём.
Родители Миры улетели в тёплые страны, сестру Кира увезли с собой. Родители Глеба отправились в станицу, к дедам. Город встречал Новый год. Конец декмбря в тот год был морозным , зато в квартире Гордеевых было тепло, уютно и пахло мандаринами.
Глеб готовился к этому свиданию три дня. Накрыл стол (научился у бабушки делать оливье), купил шампанское, заказал пиццу (на всякий случай), даже курицу запек в духовке. Поставил ёлку — маленькую, искусственную, но с гирляндой.
Мира пришла в красном платье, с распущенными волосами и с глазами, которые светились так, что можно было не включать свет. Они смотрели «Иронию судьбы», пили шампанское, чувствуя себя совсем взрослыми, танцевали под медляк из телевизора. А потом...
Потом всё случилось само собой.
В его комнате , под бой курантов, под звон бокалов, под шум фейерверков за окном. Глеб помнил каждое мгновение. Её смущение, её доверие, её шёпот: «Я люблю тебя». И свой ответ: «Я никогда тебя не брошу. Я очень тебя люблю! Ничего не бойся!».
Он не бросил. Но отпустил.
---
Июнь. Аэропорт.
Её рейс в Лондон. Его — в военное училище. Документы и комиссии были готовы ещё в мае , она знала. Но до последнего надеялась, что он передумает.
— Не уезжай, — сказал он.
— Тогда откажись от училища.
— Не могу. Это моя жизнь.
— А я? — её голос дрожал. — Я — не твоя жизнь? Ты же обещал!
— Ты — моя любовь. Но любовь и жизнь — это разное.
— Для меня — нет. — Она повернулась к выходу на посадку. — Если улетишь — забудь меня.
— А ты не улетай.
— Отец не простит.
— А ты меня простишь?
Она обернулась. В глазах слёзы, которые она не позволяла себе уронить.
— Нет. Никогда.
И ушла.
Глеб стоял у стеклянной стены, смотрел, как её силуэт тает в толпе. Хотел побежать, схватить за руку, сказать: «Я откажусь, чёрт с ним, с училищем». Но ноги не слушались. Гордость? Или страх, что она всё равно не останется?
Он не знал.
Знает только, что самолёт улетел. А он остался.
И теперь, шесть лет спустя, он понял: они оба были баранами. Два упрямых, талантливых, красивых идиота, которые променяли любовь на мечты. И теперь оба несчастны.
«Может, она забыла? — мучила мысль. — Может, там, за границей, нашла другого? Корейца? Англичанина?» Он не знал. Он принципиально не искал её страницы в соцсетях. Только один раз, перед той самой командировкой, вбил имя в поисковик и увидел фото с выпускного в Лондоне. Она улыбалась, но глаза… глаза были пустые.
Не забыла.
И это было и болью, и надеждой.
---
Седьмой день в станице.
Глеб сидел в беседке, смотрел на Дон и прокручивал в голове варианты. Позвонить? Приехать? Написать? Шесть лет молчания — это не шутка. Что он скажет? «Привет, я дурак, давай всё начнём сначала»? Мира пошлёт. И будет права.
Он уже почти решил, что не поедет. Что надо выкинуть её из головы, найти кого-то другого, жить дальше. Дед сказал: «Отпусти, если не хочет». А вдруг не хочет? Вдруг ей с Сергеем хорошо? Вдруг она счастлива?
Телефон завибрировал.
Димыч.
— Привет! — голос друга звучал бодро, но с ноткой какого-то заговорщицкого веселья. — Как ты там? Всю рыбу в Дону выловил?
— Почти. — Глеб усмехнулся. — Ты чего звонишь? Соскучился?
— А то! Ты собираешься к нам или так и будешь в станице окопы рыть?
— Собираюсь. На днях думаю подъехать.
— Приезжай скорее. У нас тут такое... — Димыч понизил голос. — Город на ушах стоит.
Сердце Глеба ёкнуло. Прямо физически — бах! — и замерло на секунду.
— Что? Что за новость? Что за сенсация, что город на ушах?
Димыч замялся. Было слышно, как он переводит дыхание. Потом сказал с каким-то странным придыханием:
— Да Милка твоя, Волынская… Она с Сергеем своим…
— Что ? Что они? С Сергеем?
Глеб вцепился в телефон так, что побелели костяшки .
Димыч помолчал. Потом выдохнул:
— Свадьба века, брат… Тут такоееее...Короче, все на ушах...Пипсец какой-то!
И на этом разговор прервался. То ли связь оборвалась, то ли специально сделал паузу.
— Дима? — позвал Глеб. — Димон! Ты чего? Договаривай!
Тишина.
Потом короткие гудки.
Глеб смотрел на потухший экран и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
Свадьба века.
Сергей.
Мира...
— Что там могло случиться?