Казачья кровь.
От лица Глеба Гордеева.
Поезд прибыл утром .
Глеб вышел на перрон маленькой станции в донской станице , той самой, где его деды и прадеды пахали землю, а потом брали в руки винтовки, защищали Родину. Воздух здесь пах иначе, чем в городе или в казарме. Он пах полынью, нагретой пылью, речной прохладой и чем-то неуловимо родным, что заставляло ноздри раздуваться, а сердце биться медленнее.
Июньское утро только вступало в свои права. Солнце висело низко, длинные тени ложились на дощатый настил перрона, где кроме него и ещё двух пассажиров никого не было. Глеб спрыгнул с подножки вагона (привычка — никаких ступенек, только прыжок), закинул вещмешок на плечо, чемодан взял в руку и огляделся.
Отец стоял у старого «УАЗа», который выглядел так, будто помнил ещё Великую Отечественную. Хотя нет, вру , этот был выпуска восьмидесятых, но отцу нравилось возиться с железом. Андрей Петрович Гордеев, полковник в отставке, пятьдесят шесть лет, но выглядел на сорок — поджарый, жилистый, с сединой на висках и всё теми же цепкими глазами разведчика (хотя он никогда не служил в разведке, просто характер).
— Здорово, сын! — отец раскрыл объятия, и Глеб шагнул в них.
Объятия были крепкими, мужскими, без сантиментов. Но Глеб почувствовал, как дрогнули отцовские руки. Полковник в отставке, а волнуется , сына не видел год.
— Здорово, батя.
— Здоровый, чертяка, — отец отстранился, оглядел сына с ног до головы. — Шире стал. Грудь — колесом. Кормят вас там, что ли чем - то особенным?
— Ага . Кормят. Но не это главное.
— А что?
— Жизнь заставляет мышцы расти.
Отец усмехнулся, понимающе кивнул. Он сам прошёл Афган , две командировки. Знал цену словам.
— Ну, принимай вороного! — отец махнул рукой в сторону внедорожника, стоящего за «УАЗом».
Глеб перевёл взгляд и замер.
Тойота «Лэнд Крузер» Прадо, чёрная, как смоль, с мощными колёсами и лебёдкой на переднем бампере. Его «вороной». Куплен в прошлом году на вторичке, но в идеальном состоянии. Мечта, которую он осуществил после первой крупной премии за операцию.
— Застоялся без тебя, — сказал отец. — Я его раз в неделю завожу, прогреваю. Но он хозяина ждёт.
Глеб подошёл к машине, провёл ладонью по капоту. Металл был холодным, но в этом прикосновении чувствовалось что-то живое. Соскучился, коняка.
Он открыл дверь, сел за руль. Кожаная обивка салона — гладкая, привычная. Руль лёг в ладони как влитой. Глеб повернул ключ зажигания. Двигатель заурчал ровно, мощно, с хрипотцой , как сытый зверь, которого разбудили после долгой спячки.
— Здравствуй, — сказал Глеб машине. — Соскучился.
— Поехали, сын, — отец хлопнул дверью «УАЗа». — Мать уже стол накрыла. Бабушки пришли еще затемно , деды. Вся станица в курсе, что герой возвращается.
— Я не герой.
— Для нас — герой. Давай, трогай.
Выехали со станции. Станица только просыпалась , петухи орали, где-то лаяла собака, бабка в платке выгоняла из сарая козу. Глеб вёл машину медленно, наслаждаясь каждым метром. Дорога шла вдоль Дона , река серебрилась в утренних лучах, вода была спокойной, только у берега лениво плескалась рыба.
— А помнишь, — закричал отец, глядя в окно, они ехали рядом— как ты в пять лет удочку у деда украл и на тот берег собрался?
— Помню. Вы меня на катере искали, а я на коряге сидел и карасей ловил.— засмеялся Глеб.
— И поймал?
— Одного. Маленького.
— Мать пожарила потом. Сказала — самый вкусный карась в её жизни.
Они оба засмеялись. Глеб вдруг почувствовал, как отпускает напряжение последних месяцев. Война, контракты, приказы — всё осталось там, за горизонтом. Здесь, в станице, он просто Глеб — внук, сын, парень, который когда-то лазал по деревьям и боялся только одного , что отец или дед ремнём отходит.
Дом Гордеевых стоял на краю станицы, недалеко от реки. Большой, с резными наличниками, с зелёной крышей и с беседкой, увитой диким виноградом. Во дворе колодец, баня, и огромный мангал, на котором дед Василий умел готовить такое мясо, что московские генералы приезжали.
Глеб заглушил мотор, вышел из машины.
И тут же попал в окружение.
— Сынок! — мама бежала первой. Людмила Николаевна, бывшая учительница начальных классов, сейчас — просто самая красивая женщина на свете, по мнению Глеба (хотя он и не признавался вслух). Она обняла его так нежно, как умеют только мамы. — Какой ты стал! Какой! Исхудал! Не кормят вас там, совсем не кормят!
— Мам, я на десять килограмм тяжелее, чем был в прошлый приезд.
— Это мышцы! А мяса на костях нет! Иди, я тебя накормлю! Все готово. Все ждем. Завтракать.
За матерью подоспели бабушки. Баба Нюра, мамина мама, маленькая, шустрая, с клюкой, которую она использовала больше для угроз, чем для опоры. Баба Зина, папина мама, грузная, степенная, с вечно мокрыми от слёз глазами.
— Глебушка! — запричитала баба Нюра. — Красавчик наш! А невесту когда привезёшь? А?
— Бабуль, я только приехал.
— А время не ждёт! Мне правнуков нянчить охота!
— Вот найду , привезу.
Баба Зина молча обняла, погладила по голове. Всхлипнула. У неё всегда эмоций через край.
Деды подтянулись позже . Степенные, с усами, в наглаженных рубашках. Дед Вася, папин отец, бывший военный, но уже давно на пенсии. Дед Гриша, мамин отец, который всю жизнь проработал на Дону трактористом, а сейчас гнул спину на огороде под бабушкины команды.
— Ну, капитан, — дед Вася пожал руку, но так, что пальцы хрустнули. — Поздравляю со званием. Дослужишься до генерала?
— Постараюсь.
— Старайся. Ты обязан! А то я воевал, отец твой воевал, ты воюешь. Пора уже мирное время ловить. Вот станешь генералом и сразу отменишь всякую войну.
— Деда, я не начинал войны. Я их заканчиваю.
Дед хмыкнул, но возражать не стал.
Все сели завтракать. Завтрак...Глеб вылез из- за стола...нет! Выкатился. От вкусной еды глаза слипались. Его отправили отдыхать в келию. Так называли все его комнату под самой крышей дома. Отдыхать и готовиться к допросу с пристрастием. Рапорт по всемй армейской форме.
Глеб проснулся после обеда. Давно так крепко не спал.
---
Пока женщины суетились на кухне и накрывали в беседке, мужчины занялись мангалом. Дед Вася командовал: «Шашлык только на виноградной лозе! Рыбу — на углях, но не сушите!». Глеб с отцом нанизывали мясо на шампуры. Работа спорилась, молча, по-мужски.
Иногда вопрос- ответ.
Потом Глеб сходил в летний душ . Кабинка во дворе, вода в баке нагретая солнцем, с лейкой, из которой вода била веером. Прохладная, но бодрящая. Он стоял под струёй, смывая год напряжения и усталости и смотрел в небо через небольшое оконце. Безоблачное, синее, с редкими птицами.
«Хорошо здесь», — подумал он. — «Почему я так редко сюда приезжаю?»
Ответ пришёл сразу: боялся. Боялся, что расслабится, отпустит броню, и тогда боль от того расставания накроет с новой силой.
А теперь вот приехал. И боль ... она была тут, в груди, но уже не острой. Тупой, ноющей, застарелой.
Как старая рана перед дождём.
---
В беседке собрались к ужину . Стол ломился.
Ушица из стерлядки — прозрачная, золотистая, с укропом и лавровым листом. Шашлык из свинины, маринованной в кефире с особыми специями по бабушкиному рецепту . Мясо таяло на языке. Пироги с капустой, с яйцом и луком, с вишней. Мамина томлёная картошечка с чесночком и укропом,морковкой и сладким перцем , рассыпчатая, ароматная. Соленья, огурцы, помидоры, арбуз в бочке (ещё прошлогодний, но такой, что пальчики оближешь). И домашнее вино — тёмное, густое, пахнущее вишнёвым садом, виноградом .
— Ну, за приезд! — поднял рюмку дед Вася.
— За сына! — добавил отец.
Выпили. Глеб не пил обычно, но домашнее вино было сладким, почти десертным , в самый раз.
Ели долго, не спеша. Говорили о станичных новостях (кто женился, кто помер, у кого корова отелилась ). О политике (деды , как обычно, ругали правительство, бабушки кивали, поддакивая). О службе (Глеб рассказывал без подробностей , нельзя, да и не хотелось).
— А у Петровича внук в спецназе служит, — сказала баба Нюра. — Ты его знаешь, Глебушка?
— Мало ли в спецназе... Не пересекались.
— А ты, говорят, в Сирии был?
Глеб перехватил взгляд отца — тревожный, предупреждающий. Мать не знала про Сирию. И не должна была узнать.
— Нет, бабуль, — мягко ответил он. — Это слухи. Какая Сирия? Я все больше на полигоне тренируюсь.
Баба Нюра поверила или сделала вид , неважно.
Потом затянули песни.
Дед Вася взял баян (да, он играл, и довольно прилично), баба Зина подхватила тонким, но всё ещё звонким голосом. Пели «Любо, братцы, любо», «Распрягайте, хлопцы, коней», «Ой, то не вечер». Казацкие песни — раздольные, грустные, с надрывом.
Глеб не пел. Он слушал и смотрел на реку, которая виднелась из беседки. Солнце клонилось к закату, вода становилась золотой.
— Глебушка, — спросила баба Нюра, когда песни утихли. — А когда невесту-то привезёшь? А? Так хочется правнуков успеть понянчить. Ты так и не ответил.
Все за столом притихли. Мать поджала губы , она знала, что этот вопрос болезненный. Дед Вася положил ладонь на баян, прислушиваясь.
Глеб улыбнулся той улыбкой, которая не доходит до глаз.
— Ба, привезу. Позже. Пока времени на невест нет. Это вам всем стимул долго жить. До правнуков и праправнуков.
— Долго мы и так проживём, — сказала баба Нюра. — Ты главное не тяни. Мне уже восемьдесят.
— Выглядишь на шестьдесят.
— Лесть, Глебушка, лесть. Но приятно.
Все засмеялись, напряжение спало.
Но Глеб заметил, как дед Вася посмотрел на него внимательно, по-особенному. Как будто видел насквозь.
---
Вечером, когда звёзды высыпали на небо и месяц купался в донской воде, Глеб взял полотенце и пошёл к реке.
Любимое место ещё с детства. Заросли ивняка, пологий берег, песок, нагретый за день. Здесь они с пацанами ныряли, ловили раков, жгли костры. Здесь он впервые поцеловал девчонку — Надьку с соседней улицы, ей тогда было тринадцать, ему четырнадцать, и ничего серьёзного, но ощущение осталось.
Вода оказалась прохладной , июнь только начался, Дон ещё не прогрелся. Но Глеб любил такую. Бодрящую, отрезвляющую. Он вошёл по пояс, поёжился, потом нырнул с головой.
Под водой — тишина. Только глухие удары сердца.
Он вынырнул, отфыркиваясь, провёл рукой по лицу.
— Рассказывай.
Голос деда Васи раздался с берега. Старый полковник сидел на коряге, спустив ноги к воде. На плечах телогрейка, хотя вечер был тёплый. Глеб не слышал, как он подошёл , дед умел двигаться бесшумно.
— А что рассказывать, дед? — Глеб вышел из воды, накинул полотенце. — Всё хорошо. Вот звание получил.
— Ну это я понял. Внеочередное просто так не дают, — дед Василий закурил папиросу, выпустил дым в звёздное небо. — А с личным что? Видел, как глаза погрустнели от вопроса сватьи.
Глеб сел рядом, обхватил колени.
— А ничего с личным, дед. Времени нет. Сам понимаешь.
— Не юли. — Дед говорил спокойно, но с нажимом. — Профукал любовь? Или без ответа?
Глеб помолчал. Тихо журчала вода, где-то вдалеке ухал филин.
— Профукал, дед. Замуж она выходит.
И рассказал всё. Без подробностей, но суть уловить можно было: Мира, школа, любовь, расставание, шесть лет молчания, а теперь свадьба с другим.
Дед слушал молча, докурил папиросу, притушил о дерево. Потом повернулся к внуку.
— И чего? Не казак ты, что ли? Ты ж Гордеев! А мы не пасуем перед трудностями. Ну!
— А что я теперь сделаю? Она... дед, шесть лет молчания. Я звонил. Но она... видно номер сменила. Да и за границей была. А мне туда... сам знаешь, только по приказу.
— Сейчас же здесь? Вот и действуй. — Дед говорил с той самой интонацией, которая не терпела возражений. — Поговори. Съездий. Делай что-то. Укради! Отбей у жениха. Докажи, что любишь. Или нет?
— Люблю. — Глеб выдохнул так, будто признание выдирали клещами. — Пытался забыть. И женщины были. Только... ну не получается! Только глаза закрою — она! В ночью , на полигоне, на задании — всё время она. Приказ отдаю , её голос слышу. Уснуть не могу — её лицо перед глазами.
Дед усмехнулся.
— А я тебе что говорил? Первая любовь — она как пуля. Если не вытащить , так и будет гнить внутри. Вытаскивать надо. Срочно. Иначе сам сгниешь.
— И как вытащить?
— А так. Поезжай к ней. Скажи, что дурак был. Что любишь. Что шесть лет мучился. А она пусть решает. Если захочет с тобой — украдь. Если нет — отпусти. Но сделай что-то! Не сиди на берегу и не ной, как баба.
Глеб вскинул голову.
— Я не ною.
— Ноешь. — Дед стукнул его по плечу. — Я тебя знаю, мальчик. Ты — Гордеев. Мы бойцов в атаку поднимали, не дрогнули. А тут — одна девчонка. Слабо?
— Не слабо.
— Тогда действуй. И помни , женщины любят подвиги. Ради них. Так соверши. Можно что-то совсем необдуманное, но тщательно подготовленное. — Дед подмигнул. — Ты ж казак потомственный. Боевой офицер. Герой. Ты ж Гордый.
Он встал, поправил телогрейку.
— Всё, сынок. Мне спать. А ты думай. Завтра увидимся.
И ушёл в темноту, неслышно, как тень.
Глеб остался один.
Смотрел на Дон, на звёзды, на месяц, который теперь не купался, а солидно восседал на небосклоне. В голове вертелись слова деда: «Укради! Отбей! Докажи!»
«С ума сошёл? — спросил он себя. — Она — дочь депутата. У неё бизнес, охрана, жених. А ты — капитан с вещмешком и тачкой на колёсах. Кто ты такой?»
«Гордеев, — ответил другой голос. — Тот, кто не сдаётся. Ты- Гордый!».
Глеб встал, отряхнул песок. Подошёл к воде, набрал в ладони, умылся.
— Ладно, Мира. — Он произнёс это вслух. — Посмотрим, кто кого. Уверен, любишь. Иначе...глаза б на помолвке мертвыми не были. Я помню твои глаза, когда ты счастлива.
Сзади хрустнула ветка.
— Не спишь, сын? Реших окунуться? Как водица?
Отец. Стоял в нескольких шагах, закутанный в старую армейскую куртку.
— Не сплю, батя. Водица...прохладная еще. Бодрит.
— Дед наговорил?
— Наговорил.
— И что думаешь? Мы читали с матерью про ее ...замужество скорое. Ты все так же...Или уже остыл?
Глеб повернулся к отцу. В лунном свете его лицо было суровым, решительным.
— Думаю, что дед прав. Я всю жизнь подчинялся приказам. А тут — мой приказ. И ...не остыл, батя. Не получилось.
— И какой приказ ?
— Бороться. Надо брать. Но...сложно будет. Надо все обмозговать.
Отец кивнул медленно, с пониманием.
— Тогда удачи, сын. — Он протянул руку. — И помни: мы тебя всегда примем. С победой или без. Но с победой лучше. И с Мирославой. Она хоть и упрямая...как ты...Трудно вам будет вместе, но...Если любишь, всегда договоритесь.
— Знаю, батя. Спасибо.
Они обнялись. Коротко, по-мужски.
Глеб вернулся в дом, но спать не лёг. Достал телефон, открыл карту. От станицы до города, где жила Мира — восемь часов езды.
Свадьба почти через три месяца. Значит... надо думать. Отдохнуть с родителями и все обмозговать.
Надо было обдумать план. Самый безумный в его жизни. Мира...его Мира...это вам ни просто девушка, которую можно покорить цветами, дорогими подарками, ресторанами, отдыхом на лучших курортах страны.
Это Мирослава!
«Украсть невесту», — усмехнулся он, закрывая глаза. — «Дед, ты гений. Или сумасшедший. Посмотрим. Может просто поговорить...».
Июньская ночь обнимала станицу тишиной. Где-то вдалеке залаяла собака. Где-то на Дону плескалась рыба.
А капитан Глеб Гордеев, позывной «Гордый», впервые за шесть лет заснул с улыбкой.
Потому что знал: завтра начнётся самое интересное.