Ключ провернулся в замке с мерзким железным скрежетом. В прихожей сразу ударил её запах. Хотя она должна была быть на работе, в другом конце города.
Я замер в дверях. Кроссовки даже не успел снять. В квартире брата пахло приторной ванилью, как будто здесь только что вылили флакон духов. Я не должен был это чувствовать здесь. У меня свело скулы. Перфоратор. Я ехал за перфоратором.
Брат сказал, что уедет на сутки. У него смена сутки через двое. Я как раз потому и пришёл — думал, никого не застану.
Тишина была чужая. Не как в пустом помещении — как будто в комнате кто-то есть и молчит. Я сжал ключи в кармане так, что они впились в ладонь. «Витя?» — крикнул я тихо, скорее чтобы обозначить свое присутствие, дать им шанс успеть натянуть штаны и придумать легенду. Мне хотелось дать им этот шанс. Мне хотелось самому себе доказать, что я параноик.
Я сделал два шага вглубь коридора. На вешалке висела её бежевая ветровка. Я сразу узнал это пятно от кофе на рукаве. Я даже остановился. В тот день она сказала, что поедет к матери. Мать живет на другом конце города. А брат Витёк живет в трех остановках от нас.
В ушах зашумело. Мне тридцать пять я мастер цеха, который руками гнет арматуру, сейчас стоял и боялся заглянуть за угол, как пацан перед старшаками. С кухни тянуло сигаретным дымом. Витька курил дешевый «Винстон», я этот запах с армии помню. И тут у меня зачесались кулаки.
Нет, я не ворвался туда с криком. Я почему-то на цыпочках прошел в гостиную. Дверь на кухню была приоткрыта. Мне хватило щели шириной в два пальца, и я увидел их. Я не хотел смотреть дальше. Но посмотрел. Спина брата. Голая, потная, с наколкой, которую он набил в восемнадцать. И поверх его плеча — её затылок. Этот завиток волос на шее, который я целовал каждое грёбаное утро на протяжении семи лет. Она сидела прямо на кухонном столе. На том самом, где мы в прошлую субботу резались в домино и ели воблу.
Я попятился. В голове билась только одна мысль: «Не шуми. Выйди. Закрой дверь». Я чувствовал себя не обманутым мужем, а каким-то лишним свидетелем, который по ошибке зашел в чужую примерочную. Позор лип к коже вместе с холодным потом. Я уже развернулся, чтобы уйти, сбежать, спрятаться в своем гараже и там всё обмозговать, как вдруг под моим кроссовком предательски скрипнула половица. Старая доска, которую Витёк всё собирался прибить. Вот она и прибила. Меня.
Звук на кухне оборвался. Не просто стих, а именно оборвался, словно кто-то нажал на паузу. Тишина стала стеклянной. Я застыл столбом, разглядывая трещину на ламинате под ногами.
— Серёга, это ты, что ли? — голос брата из-за двери прозвучал хрипло, но без паники. Скорее с досадой, как будто я прервал трансляцию важного футбольного матча. — Погоди секунду, я не одет.
Не одет. Секунду. После этих слов я вышел из ступора. Потому что я понял: они оба, и брат, и она, не будут извиняться. Судя по интонации Витька, его раздражало только то, что я приперся не вовремя. Они так спокойны, потому что это происходит не впервые. В голове начали складываться куски. Позавчера она задержалась «у подруги Ленки». Вчера Витёк отказался пить со мной пиво, сославшись на мигрень.
Я не выбежал. Я, наоборот, подошел и распахнул дверь настежь. С силой ударил ладонью, так что ручка влетела в стену, оставив там вмятину. Хотелось увидеть их глаза. Не просто застукать, а именно увидеть их страх. Но страха не было. Она сидела на табуретке, уже запахивая на груди какую-то Витькину рубашку. Движения ленивые, плавные, будто кошка потягивается. Мой брат стоял у плиты в одних трениках, спокойно раскуривая сигарету.
— Я за перфоратором пришел, — зачем-то сказал я, хотя в горле у меня сидел комок гвоздей. Получилось глухо и жалко.
— Знаю, — кивнул Витя, выпуская дым в потолок. — Он в коридоре, в кладовке. Ты проходи, не стой.
Всё. Мир перевернулся. Не было истерики. Не было драки с битьем посуды и разбитыми носами. Была просто новая реальность, в которой я — пустое место. Муж, которого только что вычеркнули, стоит в проеме и просит у них разрешения пройти за инструментом. Я посмотрел на жену. Света. Моя Света. Она поправила волосы и смотрела не на меня, а в окно, туда, где во дворе орали дети. Ей было плевать.
— А вы давно... — начал я, но слова застряли. Язык как будто распух. Как вы формулируете вопрос о собственном уничтожении? «Давно ты спишь с моим братом?» звучало так же глупо, как «сколько время?».
— Год, — спокойно ответила она, опередив Витька. — Может, чуть больше. Серёж, не заводись. Давай ты сейчас спокойно уйдешь, а вечером поговорим.
Год. Я даже не сразу понял, что она сказала. Цифра ударила под дых сильнее, чем сам факт измены. С моим младшим братом, которому я помог купить эту треклятую квартиру? Которому я одалживал деньги на первый взнос, отрывая от семейного бюджета?
Я стоял посреди кухни и чувствовал, как внутри лопается что-то важное. Я подошел к раковине, открыл кран, набрал воды в стакан, стоявший рядом с немытой чашкой. Руки дрожали, вода проливалась мимо. Я смотрел, как капли падают на кафель и смешиваются с пылью в серые разводы.
— Серёнь, не тупи, — Витя затушил бычок прямо в раковине, грубо, по-хозяйски. Его голос вернул меня к реальности. — Светка взрослая девочка. Мы любим друг друга. Я тебе всё верну. За хату и вообще. И ты съедешь. По-братски.
По-братски. «По-братски» означало переспать с женой старшего брата, а потом попросить его съехать с его же квартиры. У меня перед глазами поплыли красные круги. Нет, не от ярости — от обиды. Я даже не мог ударить. Кого бить? Брата, которого я растил после смерти отца? Или жену, которую я любил до дрожи в коленях?
Витька хмыкнул. Они обменялись такими понимающими взглядами, от которых у меня скрутило желудок. Я медленно допил воду. Поставил стакан на сушилку. Аккуратно, донышком вниз, как меня учила мать. Чисто машинально.
— Ладно, — сказал я и сам удивился своему спокойному голосу. — Я пойду.
— Правильно, — оживился Витя. — Перфоратор в прихожей, в синей сумке. Сверла там, кстати, новые, я купил по бетону. Ты аккуратней с ним, не сожги движок.
Он говорил о технике безопасности работы с инструментом, пока я разглядывал засос на шее своей жены. Я развернулся и вышел в коридор. Каждый шаг отдавался в висках.
Я нагнулся, чтобы взять сумку с инструментом, и тут заметил под вешалкой свои старые кроссовки. «Рибок», купленные еще в двухтысячных. Я искал их месяц назад. Спрашивал у Светы: «Слушай, а где мои кроссовки старые? На дачу в них гонять». Она плечами пожала: «Выкинула, наверное, хлам разводить незачем». А они стояли тут. Витька донашивал. Видимо, ему на дачу тоже надо. И жену мою он донашивал. И жизнь мою.
Я уже почти вышел. И тут меня прорвало. Не на крик. На смех. Я закатился в голосину, согнувшись пополам прямо в темной прихожей. Я смеялся так, что стало больно в груди. Я смеялся над собой, над перфоратором. Так, что на мой смех выскочили эти двое. Вышли из кухни и уставились на меня, как на буйного.
— Валите отсюда, — тихо сказал я, вытирая слезы грязным рукавом. — Инструмент я заберу.
— Серег, ты это... полегче, — Витька попытался изобразить обиду, но в глазах у него плескался страх. Он впервые за все время испугался. Не когда спал с моей женой, а когда я начал смеяться.
— А знаешь, что самое смешное, Вить? — Я выпрямился и взял сумку. — Я ведь завтра приду. И послезавтра. Ты отсюда сам нормально не выйдешь, если не отдашь мне деньги за нее до копейки. Ты, наверное, забыл, чья подпись в договоре поручительства?
Я вышел на лестничную клетку. Сзади хлопнула дверь. Щелкнул замок. Они остались там, в своем гнездышке, смотреть друг на друга, а я остался тут, на лестнице, с тяжелой сумкой в руке. Я не знал, куда идти.
Спускаясь по лестнице, я почувствовал, как сильно болит в груди. Нет, не слева. Прямо в центре, где солнечное сплетение. Как будто меня пробили арматурой. Я вышел во двор, сел на лавочку возле песочницы. Пацаны играли в футбол. Женщины судачили на соседней лавке, обсуждая сериал «Улицы разбитых фонарей», который шел по телевизору. Жизнь вокруг шла своим чередом, и всем было плевать, что полчаса назад я умер.
Я посмотрел на свои руки. Они были спокойны. Пальцы не дрожали. Я понял, что не буду никого убивать. И вешаться не буду. Я просто начну новую жизнь, но сделаю это так, что они оба подавятся своей любовью. Потому что месть — это блюдо, которое подают холодным. Очень холодным.
Внутри закипала злость. Спортивная, азартная. Я хотел не плакать, а разрушать.
---
Я до сих пор не знаю, правильно ли ушёл. Может, надо было иначе. Или всё, что я сделал — это просто ушёл вовремя. Кто я теперь — сильный или слабый?