Я нашел её трусы в бардачке нашей машины, но не сказал ни слова, потому что в тот момент мне стало интересно, насколько далеко это зашло.
Жена никогда не носила красное кружево. Говорила, что синтетика жжет кожу и это для малолеток. Последние десять лет в нашем шкафу царил хлопковый минимализм телесного цвета. А тут — комок алой ткани, небрежно запихнутый в бардачок. Как будто специально оставленный.
Я сидел в машине, сжимал этот липкий синтетический комок и слушал, как во дворе соседи жарят шашлык. Пахло жженым уксусом и дешевым «Жигулевским», которое батя из третьего подъезда глушил литрами. В телевизоре у консьержки орал сериал «Склифосовский», и этот больничный вой смешивался с моим пульсом в ушах.
Вечером я пришел домой и поставил пакет с мандаринами на стол. Она крутилась у зеркала, подводила глаза. От неё пахло новой туалетной водой. Сладкий, приторный запах, от него стало неприятно во рту. Раньше от неё пахло домашней выпечкой или больничным антисептиком — она медсестра. Теперь она пахнет чужой постелью, замаскированной дешевым парфюмом из «Лэтуаль».
— Лен, может, тебе денег подкинуть? А то ты какая-то уставшая, — я выложил на тумбочку тридцать тысяч. Это была почти половина моей зарплаты наладчика станков. Деньги пахли машинным маслом.
Она дернула плечиком. Усмехнулась краем рта.
— Не надо мне ничего. Сама заработаю.
— Бери, купи себе что-нибудь красивенькое, — я почти умолял её взять мои деньги на любовника. Это было унизительно и захватывающе.
Она взяла. Конечно, взяла. Деньги исчезли в её сумочке.
Первая неделя была тихой. Она стала задерживаться на «ночных дежурствах». Она даже не пыталась врать аккуратно. Швыряла в меня ложью, зная, что я схаваю. Я сидел на кухне, пил «Охота крепкое» и считал минуты.
Однажды я поставил скрытую камеру в прихожей. Не чтобы поймать её, а чтобы понять, кто он.
Картинка была зернистой, но я разглядел. Микроб. Двадцать два года, прыщавый интерн с её больницы. Он выглядел так, будто вчера ещё был школьником.
Он её не любил. Ему были нужны карманные деньги на пиво и вейп, которые она ему подсовывала. А ей нужен был он, чтобы уничтожить меня.
Вскоре ритм изменился. Она перестала прятаться. Наглость стала её стилем. Ей нужна была моя реакция. Моя дикая ревность, мои оскорбления, может быть, удар по лицу. Но я молчал, и это сводило её с ума.
— Ты какой-то никакой, — бросила она за ужином, который она даже не разогрела. — Смотреть на тебя тошно.
Я молча налил себе чаю. Чай был перестоявший, горький. Я пил эту горечь и смотрел на её руки.
— Лен, а давай в отпуск слетаем? В Турцию, всё включено, — предложил я.
Она фыркнула.
— На твои гроши? Лежи на диване, не позорься.
Мои гроши. Я пахал на двух работах, чтобы закрыть её ипотеку за студию, которую мы купили для «сдачи в аренду». Квартира, кстати, стала их гнездышком.
Я перестал спать в спальне, говорил, что храплю. На самом деле я боялся сорваться. Не физически. Просто открыть рот и заорать так, что стекла повылетают. Спал на продавленном диване, слушал, как за стенкой воет холодильник. В голове крутилась одна и та же карусель: цифры, даты, маршруты.
В мой день рождения она сама настояла, чтобы позвать гостей.
Я купил дорогой вискарь, она нарезала салаты. Пришли мои коллеги с завода, её подруги, моя мать. В воздухе висел густой запах майонеза, копченой колбасы.
Лена сияла. Она надела платье с таким декольте, что моя мать поперхнулась оливье. Она порхала, она смеялась, она была королевой бала. Я смотрел на неё и видел, как она поглядывает на часы.
В самый разгар застолья, когда я резал торт, в дверь позвонили. Длинно, нагло, требовательно.
Лена изобразила удивление. Такое фальшивое «ах!», что меня чуть не стошнило прямо на скатерть.
— Я открою! — она бросилась в прихожую, как гончая.
Я спокойно положил нож, вытер руки о полотенце и встал в дверях гостиной.
— Леш, ты куда? — спросил мой начальник цеха, дядя Петя.
— Погодите… сейчас интересно будет.
Она ввела его в комнату. Своего Микроба. Ввела под ручку. Он был в той же дурацкой куртке, но с наглой ухмылкой. В руке бутылка шампанского за триста рублей.
— А у нас гости! — пропела Лена. — Знакомьтесь, это Артур. Мой... очень близкий друг.
Кто-то перестал жевать. Даже телевизор, где шла «Битва экстрасенсов», будто притих. Несколько человек отвели глаза.
Я посмотрел на пацана. У него дрожала рука, в которой он держал шампанское. Мальчик переоценил свои силы.
— Артур… — я посмотрел на него и протянул руку. — Очень приятно. Лена много о тебе рассказывала.
Он опешил. Автоматически пожал мою мозолистую ладонь своей влажной, вялой кистью. Лена побледнела. Я должен был плакать. Я должен был крушить мебель. Но я не сделал ни того, ни другого.
— Друзья… — я поставил стакан на стол. — Я ждал этого момента очень долго.
Я достал из кармана брюк пачку чеков, которую носил с собой последний месяц. Снял резинку. Поднял первый попавшийся.
— Чек из аптеки. Покупка: презервативы Durex, 12 штук. Оплачено моей кредиткой. Время покупки: 10 утра. Лена, ты их уже успела использовать?
Она открыла рот, но оттуда вырвался только какой-то клекочущий звук. Малой попытался вырвать руку из моей хватки, но я сжал её так, что у него побелели костяшки.
— Сидеть, — тихо бросил я ему. — Тебя это тоже касается, голубок.
Я швырнул веер чеков на скатерть.
— Вот оплата гостиницы в Мытищах. Почасовой тариф, всё как ты любишь, грязно и быстро. Вот чек из аптеки, средства от молочницы. Артур, гигиена полости рта — это важно, особенно когда спишь с чужой женой.
Теща схватилась за сердце, мама закрыла лицо ладонями. Дядя Петя крякнул и залпом выпил мою рюмку водки. Лена стояла, вцепившись в спинку стула. Тушь потекла по щекам, превращая её лицо в грязное месиво.
— Ты... ты следил? — прошипела она. — Ты всё знал и молчал?
— Нет, я не следил. Я просто наблюдал, — я налил себе чаю из заварника и отпил глоток. — Так вот, Артур, — я повернулся к пацану. — Ты думаешь, она тебя любит? Да ты ей нужен только потому, что это меня бесит.
Пацан побледнел.
— Эй, мужик, ты чего, я не при делах... Она сама вешалась. И вообще если у вас всё было нормально, она бы ко мне не полезла.
— Заткнись, — Лена истерично взвизгнула. Её красота осыпалась штукатуркой. — Заткнись, или я...
— Что ты? — я подошел к ней вплотную. Гости перестали дышать. — Сделаешь мне больно? Поздно, Лен.
Я взял её сумочку, которая валялась на пуфе. Вытряхнул содержимое на пол. Связка ключей от той самой студии, губная помада, упаковка противозачаточных.
— Смотрите, — я поднял ключи. — Моя квартира. Купленная на мои гроши. Но самое смешное это то, что Артур думает, что Лена — его билет в сытую жизнь. А Лена думает, что Артур — это способ меня унизить.
Я повернулся к Артуру, который уже превратился в трясущийся студень.
— Забирай её, Артур. Прямо сейчас. Она твоя. Без жилплощади, без машины, без моих денег. С одним чемоданом. Она замечательно готовит борщ, когда не спит с чужими пацанами. Но есть нюанс: она тебя бросит через неделю. Потому что она ненавидит тебя даже больше, чем меня. Ты был нужен, чтобы плясать передо мной. А я ухожу.
Лена схватила нож для торта. Кто-то отодвинулся.
— Я тебя прибью! — она заорала так, что у тещи задрожали руки. — Ты никто, слесарь тупоголовый! Артур, скажи ему!
Но Артур молчал. Он смотрел на меня, потом на Лену с ножом. В его глазах был страх. Первобытный ужас перед чужой семейной грызней. Он попятился к двери. Романтика испарилась, остался только пот и грязь.
— Ты куда?! — закричала Лена, бросая нож и вцепляясь в его куртку. — Ты не можешь меня бросить! Я ради тебя... Я всем пожертвовала!
— Мам, — я повернулся к матери, которая плакала навзрыд. — Не реви. Я счастлив. Первый раз за много лет.
Я вышел в подъезд, захлопнув дверь. С лестничной клетки было слышно, как там начинается шторм. Звон посуды, мат, женские истерики. Я спустился во двор, сел на лавочку у песочницы, где прошлым летом играли дети. Закурил. Смеркалось.
Дверь подъезда хлопнула. Выбежал Артур. Он был без шапки, взлохмаченный, на щеке царапина.
— Эй! — крикнул он мне, запыхавшись. — Может, по пивку? Перетереть? Ты это... нормально разложил. Я не хотел, если чё. Она сумасшедшая.
Я посмотрел на него. Сквозь сигаретный дым его прыщавая физиономия казалась совсем жалкой.
— Пошел вон, — сказал я тихо. — Ты даже пинка под зад не заслуживаешь.
Он исчез в темноте, споткнувшись о бордюр. Наверное, побежал искать новый рейс. А я остался сидеть. Через полчаса вышли гости. Молча садились в такси, отводили глаза. Мама обняла меня, всхлипнула в плечо: «Сыночек, как же так?». Я промолчал.
Потом вышла она. С чемоданом. Платье порвано, макияж размазан. Она села в машину подруги. Бросила на меня взгляд, полный вселенской ненависти. Не раскаяния. Даже не сожаления. Она ненавидела меня за то, что я украл у неё игру. За то, что я не дал ей уйти красиво.
Я зашел в пустую квартиру. Среди осколков посуды лежали недоеденные салаты. На скатерти красовалось жирное пятно от селедки. В воздухе всё ещё висел приторный запах её духов. Я открыл настежь все окна, впуская ледяной ноябрьский сквозняк. На столе, под смятой салфеткой, лежали её красные кружевные трусы. Она оставила их там специально. Последний снаряд в проигранной войне.
Я взял их двумя пальцами, вынес на балкон и выбросил в темноту. Тряпка улетела в грязь. Я вернулся на кухню, налил себе полный стакан водки. Выпил залпом. Горло обожгло. На душе было ни тепло, ни холодно. Просто ноль.
И сидя на кухне, в три часа ночи, глядя на остывший чайник и гору грязной посуды, я понял одну вещь. Мстить было интересно, а жить дальше — скучно. Цель, которая держала меня на плаву два года, исчезла.
---
Как вы думаете, он всё сделал правильно или превратил свою жизнь в дешевый театр, где единственный зритель — он сам?