Букет был идиотский. Три белые розы, перетянутые скотчем. Я почему-то подумал, что если встречу её с цветами — всё в жизни станет как раньше.
Я тогда ещё не знал, что эта поездка на вокзал будет худшим решением в моей жизни.
Я стоял на перроне, мял эти чертовы цветы, и чувствовал себя героем дешевого сериала. Светка не знала, что я приеду. Её поезд «Москва-Оренбург» должен был вползти на третий путь с опозданием на двенадцать минут. Она писала мне утром: «Всё, сажусь. Как же я устала от этих отчетов. Хочу домой, к тебе, и завалиться спать». Я тогда еще подумал: «Дай-ка рвану на вокзал. Заберу. Сделаю сюрприз». Хотелось увидеть её глаза. Она всегда щурится, когда видит меня в толпе, так по-детски, прикусывая губу. Три года в браке, а я всё еще ведусь на эту улыбку.
Я переминался с ноги на ногу. Руки замерзли. Ноябрь в этом году злой, ветер пробирал до самых ребер, даже сквозь дурацкое пальто, которое Светка заставила меня купить на распродаже.
Я всё время ловил себя на мысли: а вдруг я зря приехал.
Поезд зашипел, лязгнул железом и, плюнув сжатым воздухом, замер. Проводницы в грязно-синих шинелях начали лениво отковыривать поручни. Сердце екнуло. Я вытянул шею, пытаясь разглядеть в серой массе выходящих её рыжую шапку. Светка всегда носила эту шапку с огромным помпоном, говорила, что ей холодно в командировках, что вагоны не отапливают, и она кутается, как старуха.
Я её увидел не сразу. Точнее, я её сначала услышал. Смех. И у меня внутри сразу стало неприятно, хотя я ещё даже не понимал почему. Она смеялась, запрокидывая голову. Спускалась по ступенькам, не глядя под ноги. Левой рукой она держалась за поручень, а правой — за локоть высокого мужика в сером полупальто.
Мужик был холеный. Не из наших. Сразу видно — столичная штучка. Гладко выбритый, с дорогой стрижкой, в очках без оправы. Он наклонился к её уху и что-то шепнул, придерживая её за талию. Она снова засмеялась. Это был не просто вежливый смех коллеги над тупой шуткой. Это был интимный, переливчатый смех, который я слышал дома, когда мы валялись на диване и смотрели старые выпуски «Comedy Club», которые она терпеть не могла, но смотрела ради меня.
Я стоял с букетом, как соляной столб.
Мимо меня текли люди с баулами, кто-то толкнул плечом, какая-то бабка проехала тележкой по ноге, а я не чувствовал ничего. Я просто смотрел. Она сошла со ступенек, и её попутчик тут же по-хозяйски положил руку ей ниже талии. Не на талию. Не на поясницу. А ниже.
Кулаки зачесались. Я сунул букет под мышку, сминая стебли в труху. Одна роза сломалась пополам и повисла на полоске кожуры, как сломанная рука.
Они шли быстро, не оглядываясь. Им было плевать на всех. Я двинулся за ними. Зачем? Я не знаю. Может, мазохизм. Может, до последнего надеялся, что это её брат, которого я никогда не видел, или старый друг семьи. Хотя знал же, что нет у неё таких друзей. Я поймал себя на мысли, что ищу оправдания быстрее, чем успеваю думать. Как будто мозг сам пытался не дать мне увидеть очевидное.
Они прошли мимо стоянки такси. Я думал, сядут, уедут, и всё закончится. Но они пошли дальше, туда, где для простых смертных парковка закрыта. Там стояла черная машина. Здоровый, наглый джип с тонированными стеклами. Чистый, блестящий, явно только с мойки. Он открыл ей дверь. Галантно, как в кино. Но перед тем, как она села, он прижал её к себе. Она даже не дернулась. Не отстранилась. Она вжалась в него всем телом, и они замерли на секунду. Я видел, как он втянул носом запах её волос, тех самых, что я целовал утром три дня назад, когда провожал её с чемоданом до лифта.
Внутри что-то оборвалось. У меня в кармане завибрировал телефон. Я тупо вытащил его. Сообщение от Светки. «Родной, я на месте. Поезд пришел рано. Тут с коллегами, нас сразу бросают в бой, доберусь до дома часа через два. Люблю, целую».
Я стоял в десяти метрах от черного джипа и читал это. У меня задрожали руки. Букет выпал в грязную лужу. Она врала мне прямо сейчас, глядя в экран своего телефона, пока он, этот хлыщ в очках, заводил мотор. Она писала мне про "бой", усаживая свою задницу в кожаный салон любовника. Она писала "люблю, целую", и в этот момент, зуб даю, улыбалась уже ему. Я просто нюхом это чуял.
Джип мягко тронулся, разбрасывая колесами привокзальную жижу. Я запомнил номер. Зачем? А черт его знает. На память. На стену позора повесить. Я стоял и смотрел вслед, пока красные габариты не растворились в серой мороси.
Я не знал, сколько прошло времени. Минута или час. Я достал сигарету и закурил. Затянулся так, что обжег легкие, и закашлялся, брызгая слюной. В голове стучала одна мысль: "Почему?". Почему не просто переспать в командировке? Зачем это всё? Зачем этот цирк с поездом, с объятиями на перроне? Он же не местный. Она притащила его в наш город. Привезла с собой, как трофей, как багаж. И он будет здесь, пока я буду спать в нашей постели и нюхать её подушку. А она будет в гостинице мокрая и довольная, в его номере.
Я сел на мокрую скамейку. Пальто промокло насквозь, но было плевать. Я смотрел на раздавленный букет, плавающий в луже. Белые лепестки стали коричневыми от грязи. Очень символично.
Как я добрался домой — не помню. Наверное, на автопилоте. Ключи не попадали в замок, будто скважина сжалась. Дома было тихо и стерильно. Я сел на табуретку и просидел так до темноты, не раздеваясь.
Около десяти вечера я услышал, как поворачивается ключ в замке. В коридоре зажегся свет. Она вошла, румяная с мороза, в этой дурацкой шапке с помпоном. Уставшая. С дорожной сумкой.
— Ой, ты не спишь? — она улыбнулась той самой улыбкой, прикусив губу. — А чего свет не включаешь? Экономишь?
Она подошла и чмокнула меня в щеку. Я не дернулся. Просто сидел и смотрел ей в глаза. От неё пахло тем самым мужиком. Не духами, нет. Другим. Чужим теплом, смешанным с каким-то терпким парфюмом, который я никогда не покупал.
— Ты чего такой хмурый? — она скинула сапоги и прошла на кухню, включила чайник. — Представляешь, поезд опоздал, а потом эти отчеты... Еле вырвалась. Есть хочу, умираю. Будешь пельмени?.
Меня прорвало не сразу. Я смотрел, как она хозяйничает, ставит на плиту ковшик с водой, сыпет соль. Как она спокойно врет. Как у неё не дергается глаз, не краснеют щеки. Актриса, мать её, погорелого театра.
— Как там твоя командировка? — спросил я, стараясь, чтобы голос не звенел. — С кем ездила-то?
— Да ну, с кем... — она отмахнулась, — с Игорем из аналитики и Светкой из бухгалтерии. Я ж тебе говорила. Скукота смертная.
Она говорила. Светка из бухгалтерии. Только Светка из бухгалтерии весит килограмм сто двадцать и носит бордовые кофты со стразами. А не серые полупальца и очки без оправы.
— А этот твой Игорь... — я начал медленно, рассматривая свои ногти. — Он на чем ездит? На черном джипе, нет?
В кухне повисла тишина. Только вода в ковшике начинала закипать, пуская мелкие пузыри. Она замерла с пачкой пельменей в руках. Спина напряглась. Я видел, как под тонкой тканью водолазки проступили лопатки. Прошло секунд десять.
— В смысле? — спросила она, не оборачиваясь. Голос стал на полтона выше.
— В прямом. Черный такой, большой, как катафалк. Номера красивые. Я просто думаю, может, он вас на вокзале встречал? А то смотрю, ты без такси как-то обошлась.
Она резко повернулась. В глазах — ничего. Пусто. Только зрачки сузились в точку. Она смотрела на меня секунду, вторую, оценивая обстановку. Потом выдохнула и положила пачку на стол.
— Ты следил за мной? — спросила она ледяным тоном, в котором не было ни капли раскаяния. Только злость. — Ты, значит, устроил слежку? Шпионишь за мной, как параноик?
— Я не следил, — я чувствовал, как к горлу подступает ком, но глотал его обратно. — Я приехал тебя встретить. С цветами. С дурацкими белыми розами. А встретил тебя с каким-то хмырем.
— Это коллега! — выкрикнула она, швыряя прихватку на стол. — Это наш региональный директор! У нас с ним деловая встреча была прямо в поезде! Мы готовили отчет, который горит! А ты тут устроил мне сцену ревности! Из-за того, что кто-то меня подвез?
— Он мял твою задницу, Света. Я видел. Он мял твою задницу, и ты млела, как кошка. Ты ему написала, что любишь и целуешь? Или это только мне эксклюзив?
Она замолчала. Воздух стал густым и вязким, как патока. Ковшик закипел, выплескивая пену на плиту, но она не двинулась, чтобы выключить газ. Я встал. Подошел к плите и выключил конфорку. Мы стояли друг напротив друга. Между нами была столешница и пропасть в три года совместной жизни.
— Ты всё неправильно понял, — наконец сказала она сквозь зубы. — Это просто игра воображения. У тебя больное воображение, и ты вечно ищешь подвох.
— Свет, посмотри мне в глаза, — попросил я тихо. — Посмотри и скажи, что ты с ним не спишь.
Она смотрела. Секунду. Потом отшатнулась, схватила свою сумку и вышла в коридор.
— Ты идиот. Я устала с дороги. Я еду в гостиницу. Утром поговорим на свежую голову.
Она обувалась, зло дергая молнию на сапоге. Я стоял в проеме кухни и смотрел. В ушах шумело. Я знал правду. Она знала, что я знаю. Но она не хотела признавать поражение. Она сбегала, громко хлопнув дверью. И в этом бегстве было больше презрения, чем страха. Её даже не палили за измену — её палили за неосторожность. Она злилась, что попалась, а не на то, что сделала больно.
Я остался один в темной квартире. На плите остывал пустой ковшик.
И вот сейчас я сижу и думаю: я сам дурак? Надо было промолчать? Подождать, пока она вернется из своей «гостиницы», нагулянная и сытая чужим теплом, улыбнуться и сделать вид, что ничего не было? Может, я должен был просто порадоваться, что жена жива и здорова? Говорят, счастье любит тишину. Но какого хрена я должен молчать, если меня разрывает изнутри? Может, настоящая любовь — это уметь вовремя закрыть глаза?
Может, я просто увидел то, чего видеть не должен был. А может — наконец увидел то, что раньше удобно не замечал.