Я нажал кнопку на руле, чтобы принять звонок, и через секунду услышал в колонках мужской голос, который не должен был звучать в нашей машине.
Она сидела справа, вжалась в кресло и не поднимала глаз. Руки у неё дрожали — она теребила ремешок сумки, и пластик скрипел так, что меня начинало раздражать. Телефон лежал у неё на коленях экраном вниз.
За минуту до этого мы были обычной семьёй: суббота, «Киа Рио», поездка в «Ленту» за продуктами. На заднем сиденье болталась бутылка из-под воды, забытая Пашкой. Лера копалась в айфоне, искала рецепт сырников, а я попросил её включить мою музыку через Bluetooth.
— Опять твой русский рэп? — сморщилась она, но подключила.
— Это классика, — отрезал я.
Тут как раз зазвонил мой. На дисплее мультимедиа высветилось: «Захар Петрович, Снабжение». Я нажал кнопку приема прямо на руле. Старый хрыч Захар, как обычно, орал, словно глухой. Динамики захрипели.
— Сань, ты где? Трубы с нарезкой пришли, а ты накладную не подписал! Мне их куда складировать, на голову?
— Захар Петрович, я на больничном, — соврал я, прибавляя громкость, чтобы перебить Леркину возню. — В понедельник разберусь. Там третья партия с браком, я писал Рафику, пусть возврат оформляет.
Пока я говорил, Лера перестала копаться в телефоне. Она как-то замерла, прислушиваясь. Я списал на то, что ей не нравится, когда я решаю рабочие вопросы в выходной.
— Всё, Захар Петрович, до связи, — рявкнул я и сбросил.
И в ту же секунду на экране мультимедиа высветилось имя контакта: «Мама».
Лера, не глядя, чисто на автомате, ткнула в зелёную кнопку на экране своего телефона. Она думала, что успела переключить звук на динамик телефона или что звонок идет в её наушник, который болтался на шее. Она ошиблась. Наушник был разряжен.
— Алло! — сказала она бодрым голосом, еще не понимая, что говорит со всей машиной.
Я открыл рот, чтобы сказать: «Лер, ты на громкой», но не успел. Челюсть у меня свело спазмом, потому что из всех четырех колонок, вибрируя басами, раздался вовсе не голос пожилой тёщи Веры Степановны.
— Ну привет, зайка. Свободна?
Голос был мужской. Молодой. Наглый. Такой уверенный басок, спокойный и наглый одновременно. Он не просто спросил. Он промурлыкал это «зайка». Это слово прозвучало так, будто меня специально проверили на прочность.
Лера дернулась, как от удара током. Её палец с облупленным красным лаком молниеносно метнулся к кнопке отбоя, но телефон заскользил по джинсам и упал ребром под рычаг коробки передач. Она запаниковала.
А голос в динамиках продолжал. Он явно был уверен, что Лера одна, что она в наушниках и ловит каждое слово.
— Ты чего трубку уронила что ли? Слушай, я чего звоню... Вчера было просто 🔥. Я до сих пор не отошел. Ты когда этого своего сонного в ясли сплавишь?
Он говорил про меня. «Сонный». Я стал «сонным». Меня затрясло. Руль скрипнул под моими пальцами. Лера наконец-то нашарила телефон и просто вдавила боковую кнопку, вырубая аппарат к чертям собачьим. Экран мультимедиа погас, и в салоне повисла та самая ватная тишина.
Я плавно прижался к обочине возле парка. Включил «аварийку». Щелчки поворотников звучали как метроном, отсчитывающий секунды до взрыва.
— Это кто? — спросил я. Голос был чужой. Сиплый. Во рту пересохло, словно я наелся цементной пыли на стройке. — Лера, это кто был?
Она молчала. Она смотрела на свои колени, и я видел, как на джинсах расплывается темное пятно от пота с её ладоней.
— Ты записала его как «Мама», — констатировал я факт. — Ты слышишь меня? Я, твой муж, с которым ты живешь семь лет, узнал, что у тебя есть мужик, который звонит тебе под видом тёщи. Это какой-то сериал «Обмани меня»?
— Саша, это не то, что ты подумал... — она наконец подняла голову. В её глазах стояли слезы, но я не увидел раскаяния. Я увидел страх. Животный страх разоблачения, а не боли за меня.
— Не то, что я подумал?! — Я ударил ладонью по рулю. Сигнал взревел, разрезая субботнюю тишину двора. — Он сказал: «Твой сонный». Это про меня? Я для тебя сонный?!
Меня трясло. Не от факта измены — от самого этого голоса в нашей машине. От того, что меня, который тянет ипотеку, работу и всё остальное называют «сонным» за моей спиной, — это был плевок в душу. Кулаки зачесались. Дико захотелось курить, хотя я бросил четыре года назад.
— Это коллега. Просто друг, — залепетала Лера, пытаясь схватить меня за рукав куртки. — Он просто шутит. Мы вчера с отделом ходили в караоке...
— Слушай сюда, — я скинул её руку. — У нас с тобой общий бюджет. Я помню, что вчера ты сказала: «У Маринки день рождения, девичник, вернусь поздно». Маринка — это, видимо, вот этот бас с волосатыми руками?
Я перегнулся через неё и вытащил из кармана её двери её мобильник. Она вцепилась в мое запястье. Ногти у неё были острые, она расцарапала мне кожу до крови. Раньше я бы сразу отпустил, лишь бы не делать ей больно. Сейчас мне было плевать.
— Отдай! Не смей! — завизжала она так, что у меня заложило ухо.
— Сиди, — рыкнул я так, что она отшатнулась и стукнулась затылком о стекло.
Телефон был заблокирован. Но я знал её пароль — день рождения Пашки.
Я открыл список вызовов. Контакт «Мама». Номер был записан на другой, незнакомый мне мобильный. Никакой фотографии тёщи там, конечно, не было. А была переписка в мессенджере. Прямо над контактом в быстром доступе висело сообщение: «Зай, не забудь, у нас бронь на 20:00. Может, ну этот твой футбол?»
Я повернул телефон экраном к ней. Она даже не подняла взгляд.
— Какая бронь? Какой футбол? — Я чувствовал, как внутри всё плавится. Пот заливал глаза. — Ты же говорила, что поедешь к маме помогать с рассадой в воскресенье! Я из-за этого перенес мужикам баню. Перенес баню, Лера! А у тебя бронь?!
Я швырнул телефон в неё. Не сильно, просто кинул на колени. Она заплакала в голос, размазывая тушь по щекам. Это была некрасивая истерика. Настоящая, с соплями.
— Я устала! — закричала она. — Ты слышишь, устала! Ты приходишь домой и ложишься на диван! Ты смотришь свой «Следствие вели...» с Леонидом Каневским и пьешь свое вонючее пиво! Тебе на меня наплевать! А он... он меня видит!
Я смотрел на неё и не мог связать её с тем человеком, с которым жил семь лет. На ней была старая футболка, которую мы купили в прошлом году, когда ездили на шашлыки. Тогда мы были счастливы. Она жарила мясо, я разводил костер. Пашка бегал босиком по траве. А теперь она сидит и кричит мне про пиво и Каневского.
— Он тебя видит, — медленно повторил я. — Ну конечно. Он же твой начальник? Стас? С которым ты ездила на конференцию в Питер в марте? Я помню этот голос. Я слышал его на корпоративе в прошлом году. Высокий такой, в костюме, да? С запонками.
Она замолчала. Только всхлипывала, прижимая к лицу ладони.
— Значит, «сонный» я, — мне захотелось выйти из машины и просто пойти куда глаза глядят. — Я в пять утра встаю, чтобы отвезти тебя на работу. Пашу на двух объектах, чтобы в доме всё было нормально…
Я не договорил. В горле встал ком размером с кулак. Вдруг в голове всплыла мерзкая, унизительная догадка.
— Лера, — голос стал глухим и спокойным. Это было спокойствие смертника. — А вчерашний секс? Ты же вчера пришла с «девичника» и сама ко мне полезла. Я еще подумал: «Надо же, выпила и добрая стала».
— Замолчи! — взвизгнула она. — Не смей!
— Ты хотела меня, потому что накачалась эмоциями с ним? Вы там поругались что ли, и ты решила доказать себе, что ты хорошая жена? Или ты просто пришла с его запахом и пыталась перебить его мной?
Меня замутило. Я открыл дверь и вывалился наружу. Я оперся на капот. Руки дрожали. Я достал из кармана телефон и зачем-то открыл приложение банка. Траты, траты, траты... Продукты в «Перекрестке», оплата детского сада, чек из аптеки... Всё наше, семейное.
Лера вышла следом. Она обошла машину и встала напротив. Лицо опухшее, красное.
— Саш, я всё прекращу. Я обещаю. Это была ошибка. Я запуталась.
— Ты не запуталась, — я покачал головой. — Ты просто не ожидала, что твой хитрый план с контактом «Мама» накроется медным тазом из-за тупого блютуса в машине. Ты меня держала за идиота. Ты смеялась надо мной. С ним.
Я сел обратно в машину. Она застыла на улице, не решаясь открыть дверь.
— Садись, — сказал я сквозь зубы. — Не устраивай цирк.
Она послушно села. Я повернул ключ зажигания. Двигатель заурчал.
— Куда мы едем? — спросила она дрожащим голосом.
— В «Ленту», — я криво усмехнулся. — У нас в холодильнике молоко прокисло, а Пашке завтра кашу варить. Или ты думала, что разоблачение избавляет меня от необходимости есть?
Мы проехали молча пару кварталов. Мимо мелькали серые панельки, бабки с сумками на колесиках, мужик с ящиком светлого пива «Жигули Барное». Мир не рухнул. Птицы не упали замертво с неба, когда наш брак дал трещину.
— Что теперь будет? — тихо спросила она.
Я затормозил на светофоре. Посмотрел на неё. В голове крутился только один вопрос. Не про измену. Не про любовь. А про ту мелочь, которая жалила сильнее всего.
— Зачем ты записала его как «Мама»? — спросил я. — Скажи честно. Неужели я настолько слепой идиот, что ты не могла просто удалять звонки? Ты специально выбрала контакт, на который я никогда не подумаю? Тебе нравилось играть в это?
В её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение от того, что я спрашиваю о технической детали, а не бью морду.
— Я записала его как «Мама», — её голос дрожал, — потому что ты туда никогда не лезешь. Ты видел «Маму» на экране и отворачивался. Тебе было плевать. Вот я и пользовалась.
Вот тут земля ушла у меня из-под ног.
Не в том была боль, что она прятала его. А в том, что инструментом для вранья стало моё собственное равнодушие. Она не боялась, что я полезу проверять. Она знала: я не полезу. Мне всегда было не до неё, не до её звонков, не до её «мамы». Я сам дал ей этот шифр. Сам повесил на вешалку табличку «Лох».
Я заглушил двигатель. Достал из подстаканника мелочь для тележки, десять рублей.
— Значит так, зайка, — я выплюнул это слово, как ругательство. — Мы сейчас идем за покупками. Ты будешь улыбаться кассирше. Мы купим чертову гречку, куриное филе и «Чупа-чупс» Пашке. А вечером, когда ребенок уснет, ты соберешь свои вещи и уедешь к «маме». К настоящей. И пусть она тебя кормит. А своему хахалю передай, что у «сонного мужа» есть очень хороший шуруповерт и два часа свободного времени.
Она всхлипнула, пытаясь что-то возразить, но я уже вышел, хлопнув дверью. Тележка предательски гремела. Я шел мимо рядов с алкоголем и думал: «Сейчас бы бутылку водки. И забыться». Но нет. Нельзя. Пашка ждет в садике. Ему нужны силы для секции карате. Ему нужен трезвый отец, а не тряпка.
Я стоял в отделе молочки и выбирал ряженку, а в голове крутилась та сцена. Её палец, нажимающий «Принять». Её расширенные от ужаса зрачки. И этот голос: «Ну привет, зайка».
И ведь что самое поганое? Если бы я не скинул звонок Захара на секунду раньше... Если бы она всё-таки успела переключить звук... Я бы и дальше жил как идиот, пил пиво и слушал про рассаду.
Техника не прощает ошибок.
Я расплатился на кассе самообслуживания. Лера стояла рядом молчаливой тенью. Я сложил продукты в пакет и повернулся к ней.
— Знаешь, что самое мерзкое? — спросил я, глядя сквозь неё. — Ты даже не попыталась соврать, что это розыгрыш, или что я ослышался. Ты сразу сдалась. Значит, тебе уже давно плевать. Ты устала врать. Отлично. Значит, развод пройдет легко.
Я развернулся и пошел к машине, толкая перед собой тележку с продуктами на неделю вперед. Обычная суббота. Мы стояли в очереди на кассе, и я понимал, что назад это уже не склеится — даже если сделать вид, что ничего не было.
---
А вы бы на месте героя поверили в «просто коллегу», или разбили бы машину вместе с телефоном? Или он прав, что не стал устраивать разборки и просто привез её в магазин?