Последние дни августа стали короче, ночи длиннее, и по утрам над прудом поднимался такой густой пар, что белая лошадь, гуляющая на том берегу, казалась призраком. Караси ушли в глубину, их золотые спины изредка мелькали у самой поверхности, когда солнце пробивало туман, но больше не плескались, не играли. Готовились к зиме.
В саду пахло мокрыми листьями и поздними яблоками, антоновка, самая душистая, только начинала наливаться. Маша каждое утро ходила туда с Грунькой собирать падалицу, а заодно учить её счёту.
Девчонка училась быстро, словно губка впитывала знания. Еще месяц назад она не знала букв, а теперь читала по слогам, попробовала писать мелом на грифельной доске слова и ловко пересчитывала собранные яблоки.
Елизавета Гавриловна наблюдала, как Маша с ней занимается. В её груди шевелилось что-то тёплое, почти забытое чувство радости за дочь. Маша не сломалась, как она когда-то. Маша пошла против отца и победила.
- Счастливая, - думала Елизавета Гавриловна. - Или глупая. Или просто молодая. А я в её годы боялась поднять глаза. Всего боялась. Да и сейчас боюсь.
Сентябрь только ступил на землю, как в поместье случилась беда. В Заречье, той самой дальней деревне, где раньше жила Агаша, сгорело три двора. Причина была в том загорелась солома на крыше от искры из трубы. Ветер дул сильный, раздул огонь, пламя перекинулось на соседние избы. Люди остались в чем были на улице с детьми.
Михеич прискакал с донесением бледный, с обожженной рукой.
- Барин, беда! Три семьи погорели. Просят помощи.
Хованцев, который в тот момент обедал, отставил ложку. Начал расспрашивать, сколько душ осталось без крова. Чего они просят.
- Лесу на постройку, зерна на прокорм да одежды, всё у них погорело. Одна баба дымом задохнулась. Двое ребятишек сиротами остались.
Хованцев помолчал, нахмурившись, что-то обдумывая. Елизавета Гавриловна, сидевшая напротив, замерла. Обычно муж в таких случаях говорил.
- Сами виноваты. Нечего было с огнем баловать. Пусть просятся к соседям.
Но сегодня он сказал иначе.
- Выделить лес. Десять брёвен на двор. Из моих запасов. Зерна двадцать мер на семью. И одежду вели, Михеич, собрать по дворне. Что ненужное, старое отдать погорельцам. Детей малых привезти сюда. Пристроим при усадьбе. В работники. Не пропадут.
Михеич вытаращил глаза.
- Барин, вы серьёзно?
- Я когда шучу! - рявкнул Хованцев. - Делай, что велено.
Михеич выбежал, крестясь и не веря, что такое приказал Николай Павлович, славившийся в округе, как суровый, а порой и жестокий помещик. Елизавета Гавриловна смотрела на мужа, как на чудо.
- Николай Павлович, - прошептала она. — Вы такой добрый сегодня.
- Молчи, Елизавета - буркнул он, пряча глаза. - Не люблю, когда на меня смотрят, как на икону. Я не святой. Просто устал быть зверем.
Через два дня в усадьбу привезли погорельцев, четверых детей, от трех до восьми лет. Двое из них были сиротами, У двоих мать жива, да лежала в соседней деревне, не могла прийти в себя после того страха.
Детей разместили в людской избе. Кухарка Марфа ворчала, что лишние рты только. Но Михеич прикрикнул
-Барин велел, молчи лучше, не перечь. Двое-то малы вовсе, а двое помогать тебе на кухне будут.
Грунька, увидев их, застеснялась. Она теперь была почти горничной, не чета этим замарашкам. Фиска подошла, взяла за руку маленького Ваську и сказала.
- Не бойся. Здесь не обидят. А если кто тронет, мне скажи.
Васька поднял на нее огромные голубые, как синь небесная, глаза. У него была обожжена рука и замотана тряпкой. Было видно, что ему больно, но терпел, боялся реветь, чтоб еще больше не ругали.
— А ты кто. Барыня?
Все рассмеялись. Только Агаша подумала, что могла бы и барыней быть, роди ее не она, а Елизавета Гавриловна. А так уж чего теперь. Да и гневаться грех. Живут при дворе, на хозяйских харчах.
Мария Николаевна, узнав что привезли детей, прибежала на скотный двор посмотреть. Она взяла с собой Груньку и велела принести хлеба и молока.
- Покормите их, - сказала она Фиске.- Маленьким Марфа пусть молоко каждый день дает, не скупится. Скажи, что барышня приказала.
Алексей Николаевич вернулся в поместье из города в начале сентября. Бвл он мрачный, как туча, задумчивый. Проигрался в карты, задолжал пять сотен рублей, а главное не мог забыть Варвару Мезенцеву. Она запала ему в душу: не красотой, красоты там и не было в помине, обыкновенная девица. Запала характером. Смелая, независимая, с острым словом. Не чета уездным барышням, которые только и знают, что жеманиться, да про женихов разговоры вести.
Он заперся в своей комнате и не выходил целый день. Маша стучалась, не открыл. Даже отец, узнав о проигрыше, только махнул рукой “Сам такой был. Дело молодое. Пускай перебесится. Придет пора, так остепенится."
К ночи Алексей вышел в сад. Луна была полная, желтая, как блин на масленицу. Пруд серебрился, ветлы стояли, как призраки. И на скамейке, где раньше сидела Варвара Мезенцева, кто-то был.
Алексей подошёл. Это оказалась Фиска, она присела отдохнуть после вечерней дойки.
- Ты чего здесь? - спросил он грубо.
- Дышу, - ответила она без страха. - А вам какое дело?
Фиска подняла глаза на Алексея. И от этого взгляда он вдруг смутился. Не может холопка так смотреть на своего барина. А она поднялась и пошла к себе на скотный двор, не сказав больше ни слова.
- Странная, - подумал он. - Вся в отца. Такой же упрямый взгляд, такие же серые глаза. Господи, да она же моя сестра! Наполовину. А я с ней говорю, как с чужой. Как же это мерзко, Господи, как мерзко.
Он опустился на скамейку и заплакал впервые с детства. Не от проигрыша, не от любви, а от стыда. За отца, за себя, за всю эту жизнь, где одни люди господа, а другие вещи. Что-то происходила в душе молодого барина, что-то менялось, а вот что, он никак не мог понять.
На следующее утро Хованцев отец проснулся с тяжёлой головой. Ночью не спал, всё думал о погорельцах, о Мезенцевых, о Фиске, о жене, которая впервые посмотрела на него с теплом.
Он оделся, взял удочки и пошёл на пруд один. Без Михеича, без прислуги. Туман ещё не рассеялся, трава была мокрой. Он сел на мостки, закинул удочку и долго смотрел на поплавок.
Карась не клевал.
- Не хочешь, как хочешь, - произнес Хованцев вслух. - Я тоже не хочу. А надо.
Он вытащил удочку, положил рядом и долго сидел, глядя на воду. Вода была тихая, тёмная, как зеркало. И в этом зеркале он увидел не своё лицо, а лицо отца. Павла Андреевича, ушедшего на тот свет от удара.
- Прости, батюшка, - прошептал Хованцев. - Я не мщу. Нет сил. Да и не за что уже. Враги наши умерли. А дети их не враги.
Он опять взял удочку в руки и закинул подальше. Не успели разойтись круги по воде, как поплавок дернулся. Клюнуло. Хованцев подсек и вытащил крупного карася, золотистого, с красными плавниками, весом фунта три.
- А, - усмехнулся он. - Вот ты и пришёл. Значит, прощаешь.
Он взял карася, подержал в руках, потом осторожно опустил обратно в воду.
- Плыви. Живи. Как и мы. Как можем.
В тот же вечер в людской избе собралось много народу. Погорельцы ужинали щами с крапивой, кашей, хлеб с мякиной. Грунька, чувствуя себя почти барыней, раздавала ложки. Фиска сидела рядом с матерью и грызла сухарь.
Вошла Мария Николаевна совсем нежданно, неслыханное дело, чтобы барышня в людскую заглядывала. Все встали, замерли.
- Сидите, сидите, - сказала она. - Я не к вам. Я к детям. Посмотреть, как устроились.
Она подошла к Ваське, тому самому, с обожженной рукой. Погладила его по взлохмаченной, немытой голове, все еще пахнущей дымом.
- Болит?
- Не, - сказал он, шмыгнув носом. - Уже прошло. Фиска мазью намазала, тетенькиной.
- Какой тетенькиной?
Фиска поклонилась барышне, ответила вместо Васьки.
- Мамкиной. Она конопляное масло с воском топит. Очень помогает. От всяких болячек.
Маша повернулась к Агаше, которая стояла в углу, потупившись.
- Спасибо - сказала Маша. - За доброту.
Агаша подняла глаза. В них стояли слёзы.
- Барышня, - прошептала она. - Какое спасибо? Мы ваши должники. Я за вас каждый день молюсь. Вы Груньку от нищеты подняли, нас от голода, детей этих присматриваете. Кто кому должен не разберешь.
Маша ничего не ответила. Постояла, оглядела людскую, тесную, душную, пропахшую потом, с образами в красном углу. И вышла. А за ней тенью выскользнула Грунька .
- Барышня, - сказала Грунька на крыльце. - А можно я сегодня с горничными переночую?
Маша улыбнулась.
- Можно. Приходи. Только руки вымой и помолись.
Грунька кивнула и побежала к колодцу мыть руки. А Маша постояла ещё, глядя на пруд. Луна уже поднялась, и в воде отражалась узкая жёлтая дорожка.
- Как жизнь, - подумала Маша. - Не знаешь, где упадешь, где выплывешь. Но месяц светит нам всегда, показывает дорогу даже в темноте. Только бы вот знать, в которую сторону по этой дороге идти.
А в пруду караси снова плескались к ясной погоде. Или к новой перемене.