Сентябрь в тот год выдался с холодными, серебристыми росами. Листья на ветлах над прудом пожелтели, и вода казалась темнее, глубже. Караси залегли в ямы до весны. Только изредка на поверхности появлялись пузырьки, то дышал кто-то на дне, живой, терпеливый.
В барском доме стало тише. Хованцев последние дни много работал в кабинете, сводил счета, писал письма в губернию, думал.
В один из вечеров в светелку Елизаветы Гавриловны постучала горничная. Она передала то ли приказ, то ли просьбу от Николая Павловича, чтоб супруга к ужину вышла одетая по приличнее.
Она удивилась, но не посмела переспрашивать, что надумал муж. О гостях она всегда знала заранее, заранее давала наказы кухарке, что подавать к столу. Хорошие мысли в голову не приходили. Додумалась до того, что не решил ли Николай Павлович сосватать какую-нибудь соседскую барышню. Алеша в последнее время очень уж увлекся карточными играми. Отец хоть до поры до времени закрывал на это глаза, только вот до какой поры.
Барыня надела темно-синее шерстяное платье, свое самое любимое , приколола к вороту янтарную брошь, подарок свекрови, давний, почти забытый. Ужин подали в малой гостиной. Стол был накрыт только на двоих. Присутствие детей не предполагалось.
Когда она вошла в малую гостиную, Хованцев уже сидел у камина. Камин топили, вечера стали зябкими. Огонь бросал красные блики на лицо супруга и оно казалось мягче, моложе.
- Садись, -пригласил он, указав на стул напротив.
Елизавета удобно устроилась на стуле, обитом бархатом. Она казалась спокойной, но в голове роились мысли, о чем же пойдет разговор. Две свечи на столе в серебряных подсвечниках горели ровно, бросая жёлтый свет на скатерть, хрусталь и старый фарфор с голубой каёмочкой.
Молчали долго. Хованцев налил хересу себе и ей. Она не пила обычно, но сегодня взяла бокал.
- Лизавета, - начал он и вдруг запнулся. - Как тебе живется со мной?
Вопрос был такой неожиданный, что она вздрогнула.
- Как Господь велит, Николай Павлович.
- Ты всегда так отвечаешь. Не о том я спрашиваю. Трудно тебе со мной? Тяжело?
Она подняла глаза. В них стояли слёзы, не горькие, а какие-то светлые, как те, что льют на рассвете.
- Было трудно, - тихо призналась она.- Очень. В молодости особенно. Вы были резки, порой грубы. А я робкая. Я не умела с вами спорить. И плакала по ночам. Теперь легче. Вы стали реже кричать. И детей жалеете. И даже Агашу привезли, с Фиской мать соединили, как и должно быть.. Фиска-то не виновата ни в чем. Получается, что при живых отце и матери, девчонка сиротой росла. Я не знаю, зачем, но если вы сделали это от доброты, то, значит, душа у вас есть.
- А ты думала, нет? - он усмехнулся, но не зло, по-доброму.
- Думала, - призналась она. - Простите, грешна.
Хованцев отставил бокал, встал, подошёл к жене. Взял её руки, худые, с тонкими пальцами и поднес к губам.
- Лиза, - сказал он, назвав её так, как не называл никогда.- Прости меня. За всё. За молодость, за грубость, за то, что ты ночами плакала. За девок на конюшне. Старею я, чувствую это. А к старости люди умнее становятся. Видно и мне пришла пора поумнеть.
Она заплакала, уже не скрываясь. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их.
- Николя, - прошептала она, назвав его так, как звала в первый год замужества, пока он не запретил эти нежности. - Я уж и не надеялась услышать от вас доброе слово.
- Зови меня "Николя" как раньше. Забудь про "вы". Мы ведь не чужие. Столько лет прожили. Детей подняли. Пора и по-человечески жить.
Он поцеловал её легко в лоб, как целуют иконы. И сел на своё место.
Она встала, хотела приказать, чтоб заменили остывший чай на горячий, но он остановил её.
- Погоди. Посиди ещё. Ты красивая сегодня. Как в восемнадцать лет. Я любуюсь твоей красотой.
- Смеетесь, - Елизавета покраснела. Столь непривычно ей было слышать такие слова из уст мужа.
- Нет, - он покачал головой. - Правду говорю. Каюсь. Потому и решил сегодня покаяться перед тобой. Я тебя разлюбил когда-то. А теперь, гляжу и не понимаю: как можно было разлюбить? Как можно было променять тебя на дворовых девок. Я ведь это не сейчас подумал. Давно уж думаю. Только вот покаяться перед тобой никак не решался.
Елизавета Гавриловна ничего не ответила. Только положила руку на его руку, сухую, горячую, с выступающими венами.
Так они сидели долго, пока свечи не догорели до половины. А за окном ветер шуршал листьями и качал тёмную воду в пруду.
Пока родители мирились в малой гостиной, Алексей Николаевич находился в гостях. Он поехал к своему старому приятелю Дмитрию Александровичу Оболенскому, молодому помещику из соседнего уезда, который славился охотой, картами и вечерами с музыкой.
Дмитрий был богат, весел и недалёк. Любил угощать друзей ухой из стерляди, коньяком французским и разговорами о женщинах. Но на этот раз ужин был особый. Оболенский недавно женился, и в доме появилась женская рука. Супруга его, Наталья Григорьевна, пригласила на вечер с музыкой своих подруг. Среди приглашенных была Варвара Мезенцева, подруга с самого детства.
Алексей, когда увидел Варвару в дверях, потерял дар речи. Она была в простом муслиновом платье цвета увядшей розы, с кружевным воротником и маленькой брошью в виде лиры на груди. Волосы убраны в высокую прическу, из которой выбивался один непослушный локон. И в тот момент барышня показалась молодому помещику очаровательной.
- Господи, - прошептал Алексей, - какая же она необыкновенная.
- Что? - спросил Оболенский, толкнув его в бок. - Хороша? Сирота.. Живет с братом. Бедна, как церковная мышь, зато с характером.
Алексей не ответил. Он встал, подошёл к Варваре и поклонился.
- Барышня, простите, сударыня. Рад вас здесь видеть.
- Благодарю, - ответила Варвара холодно. - Но мы почти незнакомы.
- Я хотел бы исправить это, - сказал он, глядя ей в глаза. - Позволите ли пригласить вас на тур вальса после ужина?
- Здесь не танцуют, Алексей Николаевич. Это ужин, а не бал.
- Тогда просто посидеть рядом. Поговорить.
Варвара посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах боролись любопытство и недоверие. Она знала, кто его отец, знала историю доноса. Но этот молодой человек, с горячими глазами и нервными пальцами, был не похож на отца. Он был мягче. И, что греха таить, она замечала его взгляды еще в Верхних Липягах. Да и ее сердечко, при виде молодого Хованцева, начинало биться чаще.
- Хорошо, - сказала она. - Садитесь рядом. Но предупреждаю, я не говорю пустых слов.
Сели за дубовый стол на двадцать персон. Горели канделябры, пахло жареной дичью и трюфелями. Оболенский, как хлебосольный хозяин, то и дело подливал вина и рассказывал анекдоты. Наталья Григорьевна улыбалась, но смотрела на Варвару с лёгкой завистью, та была свободна, а она уже связана узами брака, хоть и счастливого.
Алексей и Варвара сидели рядом, почти касаясь локтями.
- Вы знаете, - начал он тихо, чтобы никто не слышал, - я хотел спросить вас о том разговоре в городе.
- О каком? - она сделала вид, что не помнит.
- Вы сказали, “Ваш отец нас не жалует”. Почему?
Варвара отложила вилку.
- Вы правда не знаете?
- Честное слово, нет.
Она помолчала, потом ответила, глядя прямо перед собой:
- Наши отцы враждовали. Ваш дед и мой отец Не могли поделить землю. Донос, тяжба. Я не хочу вдаваться в подробности. Скажу только, что ваш отец имеет основания не любить нашу фамилию. А я не виню его. Но и заискивать не стану.
Алексей побледнел.
- То есть вы поэтому были так холодны со мной в городе?
- Не поэтому, - она повернулась к нему. - А потому, что вы были пьяны. Я не люблю пьяных.
Он вздохнул с облегчением.
- Сегодня я трезв. И хочу сказать, что мне всё равно, что там было между отцами и дедами. Я сужу о вас по себе. Вы мне очень нравитесь, Варвара Сергеевна.
- Это не повод для знакомства, - ответила она, но в голосе уже не было льда. - И не повод для неосторожных слов.
- А я не боюсь, - сказал Алексей. - Я уже достаточно наделал глупостей в жизни. Пора делать хотя бы одну умную.
- Какую же?
- Попытаться заслужить ваше расположение.
Варвара не ответила. Но когда ужин закончился и гости стали расходиться, она подошла к Алексею и сказала вполголоса:
- Завтра я уезжаю к тётушке в Калугу. Буду там две недели. Если хотите написать, вот адрес.
И сунула ему в руку сложенный клочок бумаги.
Алексей, как мальчишка, спрятал его в карман и долго стоял у крыльца, глядя на отъезжающий экипаж Варвары. Луна светила ярко, листья кружились в воздухе, и где-то вдалеке лаяла собака.
- Господи, - подумал он. - Неужели я влюбился? В дочь врага моего отца? Да что ж это такое!
Вернувшись в Верхние Липяги поздно ночью, Алексей не лёг спать. Прошёл в сад, сел на скамейку у пруда. Вода была черной, только луна отражалась в ней дрожащим бликом.
Он достал бумажку, прочитал адрес “Калуга, Покровская улица, дом Мещеряковой”.
- Варвара Сергеевна, - прошептал он. - Что вы со мной делаете?
И вдруг из темноты вышла Фиска, она тоже не спала, вышла воды зачерпнуть.
- Барин, - сказала она, увидев его. - Вы чего не спите?
Алексей усмехнулся. Что за напасть. Все время его пути пересекаются с Фиской. Видно родная кровь это не просто слова. Жизнь заставила девку рано повзрослеть. Маша на год всего младше, а ей еще впору только в куклы играть. Вон, носится с Грунькой, как с куклой. А Фиске, чтоб выжить, пришлось торопиться взрослеть. И думает она совсем по-взрослому
- Я влюбился, - признался он вдруг неожиданно для себя..
- В кого? - она не удивилась.
- В одну барышню. Она, дочь врага моего отца.
- Дела, - Фиска покачала головой. - А она в вас?
- Не знаю. Кажется, нет. Но адрес дала.
- Ну и пишите. Письма, они многое решают. Я, правда, писать не умею. Но барышня говорит, что слово, написанное на бумаге, сильнее сказанного. Оно остаётся.
- Правда? - удивился Алексей.
- Не знаю. Может, враньё. Но попробовать стоит.
Алексей посмотрел на неё, на эту худую, босую девку, с ведром в руках и растрепанными волосами и вдруг понял, что она единственная, кто слушает его, не осуждая и не льстя.
- Спасибо, Фиска, - сказал он. - Ты умнее всех нас.
- Где уж мне, барин, - ответила она и ушла, ступая босиком по мокрой холодной траве.
Наутро Хованцев отец проснулся рано. Жена ещё спала, впервые за долгое время безмятежно, свернувшись калачиком под пуховым одеялом. Он долго смотрел на неё, потом тихо встал, оделся и вышел на крыльцо.
Михеич уже ждал с докладом.
- Барин, с погорельцами всё слава Богу. Детей пристроили. Лес выделили. Недоимок новых нет.
- Хорошо, - Хованцев зевнул. - А что сын?
- Алексей Николаевич вернулся поздно. Из гостей. Не сердитый. Не ругался, видно в этот раз без карточного долга обошлось.
Выслушав доклад управляющего, Хованцев пошёл в сад. Осень уже вступила в свои права. Антоновка поспела. Яблоки падали, ветки гнулись, паутина летала в воздухе. Он остановился у старой яблони, сорвал антоновку, надкусил. Кисло, но душисто.
- Всё меняется, - подумал он. - И мы меняемся. Слава Богу, пока живы.
А на пруду, выпрыгнул карась, блеснул золотым боком и ушёл в глубину.