***
***
В субботу рано утром, когда город ещё только просыпался и первые лучи солнца лишь золотили шпили высоток, Максим и Кира выехали к бабушке. Машина плавно выбралась из центра, нырнула в тоннель, вынырнула на шоссе — и понеслась по загородной трассе, где уже не было пробок, воздух становился чище, а небо — шире.
Максим вёл, сосредоточенно глядя на дорогу, но Кира чувствовала: он не здесь. Он там, в своих мыслях, где крутится один и тот же тревожный вопрос.
— Кира, — сказал он наконец, даже не глядя на неё, — все же я волнуюсь, а вдруг я ей не понравлюсь?
— С чего ты взял?
Он помолчал, собираясь с мыслями, потом выдохнул тяжело, по-мужски, как выдыхают перед прыжком в ледяную воду.
— Вдруг она тебе хотела другого: красивого, богатого, с правильной родословной и с тугим кошельком. А я… — он запнулся, подбирая слова, — недостойный. Не того уровня, не соответствую тебе.
Кира повернулась к нему, посмотрела серьёзно, почти строго, как смотрят на ребёнка, который говорит глупости, но которого за эти глупости не ругают — потому что он просто не знает правды.
— Максим, ты о чём? Какого уровня? Мы все обыкновенные люди. Да, отец смог с дядей Сергеем подняться в девяностые. Но всё, что есть, мы заработали сами. И дальше зарабатываем. Ты тоже трудяга. Значит, наш уровень. А так-то мы все из деревни вышли. Из простых семей. Из тех, кто пахал, сеял, строил. И никто из нас не забыл, откуда родом.
Максим молчал, переваривая.
— А бабушке сколько лет? — спросил он, чтобы перевести тему. Напряжение в плечах немного отпустило.
— За девяносто уже, — спокойно ответила Кира.
— Ой, и она там одна? — Максим нахмурился, представив пожилую женщину в глухой деревне без присмотра и помощи.
— Нет, — улыбнулась Кира. — С дедом Матвеем.
— А… — Максим замялся. — Как они справляются? У них там есть помощники? Кто-то из родственников рядом, может?
— Нет, — Кира покачала головой. — Сами.
— Сами? — переспросил он. — В таком возрасте?
— Сами, — подтвердила Кира. — И не удивляйся. Бабушка у меня особенная. Такие, как она, не требуют помощников. Они сами кому хочешь помогут.
Максим хотел спросить, что значит «особенная», но почему-то не решился. Подумал: увижу, пойму.
Он готовился к этой поездке всю неделю.
Ещё с четверга Максим ходил за Кирой хвостом, как нашкодивший щенок, и мучил её вопросами:
— А что подарить? А что они любят? А может, цветы? Или что-то для дома? Или бабушке тёплый плед? Или дедушке книгу? А какую книгу? Он что читает? А она?
Кира сначала отвечала терпеливо, потом начала посмеиваться, а под конец просто закатывала глаза:
— Макс, у них есть всё. Мы взяли продукты, и хватит. Бабушка не любит пафосных подарков, дед тем более. Они обрадуются нам, а не вещам.
Максим кивал, соглашался, но внутренне не успокаивался.
И в пятницу его озарило.
Он вспомнил о старой приятельнице своей матери, тёте Свете. Та вязала пуховые шали, ажурные, невесомые, такие, что впору было дарить не просто как вещь, а как произведение искусства. Максим помнил, как в детстве мать берегла одну такую шаль в шкафу, надевала только по великим праздникам, а после аккуратно сворачивала и убирала обратно, перекладывая папиросной бумагой, чтобы не помялась.
Он набрал номер.
— Тётя Света, здравствуйте.
— Здравствуй, Максимка, — голос в трубке был старческим, но бодрым. — Давно не звонил. Как сам? Как мама?
— Мамы уже нет, тётя Света, — тихо сказал Максим.
— Ох, милый, как рано ушла. Царствие ей небесное. Ты держись.
— Держусь. А вы как? Здоровье?
— Скриплю помаленьку. Ты по делу звонишь или просто поболтать?
Максим вздохнул. Тётя Света всегда не любила долгие разговоры.
— По делу, — признался он. — Вы же вязали шали пуховые… ажурные. Сейчас на продажу не вяжете?
— Вяжу, — обрадовалась тётя Света. — Даже сайт внучка сделала. Зайди, посмотри. Я сейчас сброшу сообщением адрес. Выберешь, звони.
Максим зашёл на сайт вечером, когда Кира уснула. Долго смотрел на фотографии, увеличивал, рассматривал узоры, перечитывал описания. А потом выбрал три вещи: шаль белую, невесомую, как первый снег, такую, что можно было продеть сквозь обручальное кольцо. Шаль серую с белым, строгую, благородную, для особых случаев. И пуховый платок — плотный, тёплый, чтобы укрывать плечи холодными вечерами.
Оплатил, не торгуясь. Забрал на следующий день утром, пока Кира ещё пила кофе. Сложил всё в отдельные коробки, перевязал лентами, потом в большой пакет, который засунул в багажник, даже Кире не показал.
Пусть будет сюрприз.
Доехали они быстро.
Дорога была спокойной, хорошей, асфальт сменился бетонкой, бетонка грунтовкой, а грунтовка привела к знакомому повороту, за которым начинался лес. Пробок не было, встречных машин тоже, и Максим даже расслабился за рулём, позволил себе любоваться пейзажами. Кира дремала на пассажирском сиденье, уронив голову на плечо, и это умиротворение передалось ему.
А потом лес расступился.
Машина въехала в деревню, и Максим увидел дом: небольшой, деревянный, резной, с зелёными ставнями и крыльцом, на котором, кажется, можно было сидеть вечность и смотреть на закат. Он не был ни дворцом, ни замком, ни теми пафосными особняками, которые Максим видел на стройках. Он был… живым. Правильным.
— Какая прелесть, — выдохнул Максим, забыв о волнении. — Я боялся, что тут дворец или замок, а тут такая красота.
Кира открыла глаза, посмотрела на дом, потом на него и улыбнулась.
— Я говорила, бабушка не любит пафоса.
Максим заглушил двигатель, взял её за руку, посмотрел на резные наличники, на крыльцо, на старый дуб у забора, который, казалось, помнил всё на свете.
— Пойдём, — сказала Кира.
— Погоди, — Максим выдохнул, пальцы его дрожали — он сжал их в кулак, разжал. — Я сейчас… минуту.
Он достал из бардачка расчёску, пригладил волосы. Поправил воротник рубашки. Посмотрел на себя в зеркало заднего вида — и сам себе не понравился. Но Кира уже вышла из машины, обошла её, открыла его дверцу.
— Максим, — сказала она, протягивая руку. — Идём, она тебя уже ждёт.
— Откуда знаешь?
— Знаю.
Максим взял пакет с подарками из багажника, глубоко вдохнул и ступил на тропинку, ведущую к крыльцу.