Сосед Лёха прикуривал мне третью сигарету подряд, а у меня земля из-под ног уходила, и я слышал, как кровь стучит где-то в районе барабанных перепонок.
В гараже воняло соляркой, прелыми тряпками и дешевым пивом «Жигули Барное», которое мы взяли на двоих, чтобы скоротать вечер. Лёха, мужик битый жизнью, сплюнул под верстак и сказал эту фразу буднично, словно речь шла о погоде:
— Михалыч, ты это, не психуй только. Но когда ты на сутки укатываешь, к твоей Наташке через сорок минут тачка приезжает. Такси. И она, накрашенная, как на парад, уезжает. Возвращается под утро. Или, бывает, к ней гости заходят. И задерживаются.
Я помню, как посмотрел на свои руки. Руки были черные от мазута, ногти сломаны. Я трое суток подряд вкалывал на заводе в ночную, потом сразу после смены менял прокладку в этой проклятой «Ладе», чтобы подкидывать людей по выходным. Спал по три часа.
А в голове стоял Ленкин голос. Моя жена.
«Костик, я тебе с собой завернула. Там котлетки, огурчики, всё как ты любишь. Ты кушай, не голодай. Я так переживаю за тебя».
Я резко встал. Скамейка, прикрученная к полу гаража, противно скрипнула. И вдруг подумал — а если он всё это придумал? Просто чтобы нас поссорить.
— Лёха, ты башкой не ударился? — мой голос был чужим, сиплым. Внутри всё дрожало, но я еще пытался держать лицо. — Ты Наталью мою видел? Она от меня на шаг не отходит. Ты перепутал просто.
Лёха даже не обиделся. Он затушил бычок и посмотрел на меня, как на щенка, которого сейчас будут топить. В его глазах была такая тошнотворная, липкая жалость, что у меня кулаки зачесались.
— Кость, я под капотом сидел. — сказал он тихо. — Я видел, как она запрыгнула в черный «Киа Рио».
Внутри что-то щелкнуло. И сломалось. Насовсем.
До дома я не шел — летел. Мыслей не было. Только горячий туман перед глазами и мерзкое ощущение, что меня голыми руками макнули в дерьмо.
Я влетел в квартиру. Она стояла на кухне. Моя Наташка. Родная. В халатике. Мешала ложкой в ковшике и подпевала дурацкой песне из старого сериала «Универ», который вечно крутили по ТНТ фоном.
— Ой, ты чего так рано? — она вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. — Костик, ты забыл что-то?
— Контейнер, — выдавил я. В висках стучало. — С едой. Где контейнер?
— Так я приготовила, в холодильнике стоит. Ты не спеши, чайку попей...
Я смотрел на неё. Она казалась такой обычной. Такой родной. И запах на кухне стоял правильный, уютный — жареный лук с морковкой. Она всегда жарила зажарку для супа, говорила, что я приеду уставший, и мне нужно жидкое и горячее.
— Наташ, — сказал я, и собственный голос показался мне железным. — Я сейчас уеду на смену. Скажи, что ты будешь делать, когда я уеду?
У неё дрогнула рука. Чайная ложка звякнула о плитку пола. Она наклонилась за ней, пряча лицо, и я услышал эту чертову интонацию, от которой у меня обычно сердце разрывалось:
— Я буду скучать, Костенька. Лягу спать и буду ждать тебя. Ты же знаешь.
Будет скучать. Ляжет спать. В этот момент я её ненавидел так сильно, как не ненавидел еще никого в жизни. Даже тех уродов, что когда-то разбили мне стекло в машине ради магнитолы.
— Ладно, — я криво улыбнулся. — Я поехал.
Я вышел из подъезда. Голова гудела. Я сел в свою раздолбанную «девятку», отъехал за угол и заглушил движок.
Ждал я ровно сорок одну минуту. Я считал каждую.
Черный «Киа Рио» подкатил мягко. За рулем сидел какой-то хмырь с аккуратной бородкой, в модном пальто. Не мужик — картинка.
Подъездная дверь хлопнула. Оттуда выпорхнула она.
Матерь божья. Я её не узнал.
Это была не моя Наташка, которая встречала меня с ополовиненной баночкой крема на лице. Это была хищная женщина в коротком кожаном плаще, на шпильках, с красной помадой. Юбка — полоска, чулки в сетку. Она не шла — она плыла.
Она наклонилась к окошку, и я увидел улыбку. Широкую. Они поцеловались. Не в щечку, не по-дружески.
Я вцепился в руль. Дышать стало нечем. Я хотел заорать, выйти, разбить ему лицо прямо о руль. Но я не мог пошевелиться. Меня пригвоздило к сиденью.
— Я ему котлетки в контейнер кладу, — вдруг засмеялась она громко, и её голос эхом разнесся по пустому двору. Ветер дул в мою сторону, каждое слово било, как пощечина. — Представляешь, этот дурак верит, что я ночами не сплю и реву в подушку. А он уезжает, довольный, как баран, и пашет на мой шопинг. Поехали скорее, я хочу в ресторан, и чтобы шампанское было ледяное.
Они сорвались с места. Выхлоп газа ударил мне в ноздри.
Я сидел в машине час. А может, два. Телефон разрывался от её сообщений в Телеге.
«Котик, ты как?»
«Костенька, не молчи. Мне тревожно».
«Я тебя люблю. Приезжай скорее с работы».
Я перечитал это раз десять. И меня прорвало.
Я засмеялся. Сначала тихо, а потом в голос, страшно, как псих. Я смеялся над собой. Над тем, как я в прошлом месяце брал сверхурочные, чтобы купить ей колечко с бриллиантовой крошкой. Как я приезжал домой и целовал ей ноги, потому что она «устала наводить уют, пока меня не было».
Уют она наводила, как же.
Я приехал в гараж к Лёхе в три часа ночи. Он не спал, смотрел маленький телек, где крутили новости про какую-то очередную дурную политику. На столе стояла та же «Балтика».
— Видел? — спросил он, не оборачиваясь.
— Видел, — я сел на табурет. — Дай закурить.
— Я ей лет пять назад предлагал уйти с завода, бизнес начинать, — говорил я, глядя в одну точку. — А она: «Нет, Костик, ты у меня добытчик. Я за тобой, как за каменной стеной. Мне ничего не надо, лишь бы ты рядом был». И плакала. Представляешь? Плакала, Лёха! У неё слезы градом катились, когда я на сутки уходил. Она руки мне целовала и говорила: «Отдыхай, мой родной, ты так устаешь».
— Артистка, — коротко резюмировал Лёха, разливая пиво по мутным стаканам.
— Она вчера мне борщ с пампушками завернула. Чесноком натерла, чтобы я, говорит, не простыл в ночную смену. Я, дурак, чуть не прослезился в лифте. А она, оказывается, переживала, чтобы я поскорее убрался.
Меня колотило. Не от холода. От унижения.
— Что делать будешь? — Лёха поставил передо мной стакан.
— Не знаю, — я выпил залпом. Пиво было теплым и противным. — Приду домой под утро. Она будет спать в позе святой невинности. Растрепанная, в этой своей ночнушке в цветочек. И заплачет, когда я рядом лягу. Будет меня обнимать и шептать на ухо: «Костик, как я скучала, мне без тебя так плохо спится».
И вот тут Лёха выдал фразу, которая расставила всё по местам. Он никогда не лез за словом в карман, видел людей насквозь.
— Знаешь, Михалыч, самое поганое в этой ситуации что?
— Что? — я поднял на него красные глаза.
Лёха помолчал, будто сам не хотел это произносить.
— Что она не врет, когда плачет. Ей реально плохо спится без тебя. Потому что рядом нет того, кого можно обмануть. Она кайфует не от этих мужиков. А от того, что ты веришь ей полностью. Без дурака-мужа ей будет скучно спать с другими. Не с кем будет играть в заботливую жену.
Я утром вошел в квартиру. Тихо. Чисто. На столе стоял свежий пирог. Яблочный. Мой любимый. Аромат на весь дом. Из спальни слышалось её сонное дыхание. Рядом с кроватью, на прикроватной тумбочке, лежала записка. Чтобы я сразу увидел, когда приду.
«Костик, разбуди меня, когда вернешься. Я хочу тебя поцеловать, пока ты не лег спать. Ты моя жизнь. Твой уставший зайчик».
Ручка в моих пальцах хрустнула. Я аккуратно сложил записку пополам. Ещё раз пополам. Потом положил в карман.
Она действительно спала, раскинувшись на кровати. Волосы разметались по подушке. Такая красивая, зараза. Такая беззащитная. Я посмотрел на её ресницы и понял, что она не спит. Она ждет, когда я её поцелую. Она играет даже с закрытыми глазами.
Я наклонился к самому уху. От неё всё еще пахло чужими духами и утренним кофе, который она выдула, видимо, полчаса назад, вернувшись домой.
— Как там шампанское в ресторане, Наташ? Ледяное было?
Ресницы дрогнули. Она резко распахнула глаза. В первую секунду в них был ужас. Чистый, животный ужас. Она поняла, что её поймали. Она открыла рот, чтобы набрать воздуха для визга или новой лжи, но я не дал. Я развернулся и пошел в прихожую.
— КОСТЯ! — заорала она мне в спину. Я впервые слышал её настоящий голос. Истеричный, хриплый, злой. — Костя, ты что, следил?! Как ты посмел?! Ты ничего не знаешь! Я люблю тебя! Это ты меня довел!
Я остановился.
— Скажи хоть, Наташ, — я даже не обернулся, — ты котлетки жарила и плакала... Ты искренне вживалась в роль заботливой жены?
В меня полетела подушка, потом книга.
— Я на тебя молодость потратила! Я ради тебя с работы ушла! Я сижу тут, как дура, а ты вечно в своем мазуте! Ты ржавый кусок железа, а не мужик! — визжала она. Было слышно, как она рухнула на пол и забилась в наигранной истерике.
Я зашнуровал берцы, хлопнул дверью и больше туда не возвращался.
Месяц прошел. Или около того. Я уволился с завода, нашел себе работу в другом конце города. Живу у Лёхи в гараже, если честно. Сделал там ремонт, провел нормальное отопление. Оказалось, что если не надо кормить чью-то двойную жизнь, мне почти ни хрена не надо. На душе пусто, но честно.
А вчера на телефон пришла смс-ка. От неё. Удалил контакт, но номер выучил наизусть за годы. «Костик, я не могу так. Прости меня. Я хочу обратно. Я осознала. Мне так плохо без тебя, мне страшно. Ты мой единственный. Я больше никогда...»
Представьте, я сидел на раскладушке в гараже, смотрел на ржавый капот своей машины и на экран телефона. И понимал, что она пишет это, лежа в той же кровати. Скорее всего, одна. И ей реально страшно. И она действительно хочет обратно. Но не потому, что любит. А потому, что сцена опустела. Зритель ушел. И ей не перед кем играть.
Я не ответил. Положил его рядом. Он снова загорелся. Но я не взял.
Объяснить, как человек может смотреть тебе в глаза, плакать, жалеть тебя, заботиться о тебе — и одновременно, не разрываясь, не сходя с ума, превращать тебя в декорацию для своих похождений, я не могу.
Я допил пиво, лег на спину и уставился в потолок. И самое мерзкое — я всё ещё помнил запах её котлет.
Что она сейчас делает? Плачет в подушку? Или уже снова смеётся в чужой машине, как тогда?