Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 21
Чёрная, едва различимая в густом ночном сумраке тень бесшумно проскользнула в дощатый туалет и медленно, с томительной осторожностью, стараясь не производить лишнего шума, прикрыла за собой тихо, жалобно скрипнувшую дверь. Я затаил дыхание, весь обратившись в слух и зрение.
– Ну, теперь и нам пора лично познакомиться с этим таинственным ночным вором, – торжествующе, хотя и с изрядной долей внутреннего волнения, сказал я и решительно двинулся вперёд, раздвигая мокрые от росы ветки кустарника.
Васька молча, без единого слова, последовал за мной, как верный Санчо Панса за своим слегка сумасбродным, но искренним Дон Кихотом. Когда мы на цыпочках, крадучись, подошли к туалету, внутри царила абсолютная, прямо-таки гробовая тишина – ни звука, ни шороха, ни единого намёка на чьё-то присутствие. Я мысленно отметил про себя, что вор, кто бы он ни был, оказался человеком на редкость смышлёным и предусмотрительным. В самом деле: где же ещё лучше всего надёжно спрятать сумку с пятьюдесятью тысячами рублей, как не в самом вонючем, самом непрезентабельном месте всего лагеря, куда никто по доброй воле лишний раз не сунется?
Здесь дежурные, конечно, худо-бедно наводят относительный порядок. Каждый день старательно поливают пол из шланга, обильно посыпают едкой хлоркой, чтобы не дай бог не вспыхнула эпидемия дизентерии или чего ещё похуже – несколько лет назад в соседней Астраханской области случилась эпидемия холеры. Вот шороху-то было! Но этот стойкий, удушливый запах, въевшийся в доски намертво, ничем на свете не перекроешь и не вытравишь.
Я медленно, стараясь не производить ни малейшего шума, потянул на себя дверь с покосившейся буквой «М», и сразу стало очевидно: ночной визитёр – мужского пола. Хотя, конечно, не факт, поскольку преступники, как известно из детективной литературы, бывают очень хитрыми и коварными, способными на любой обманный манёвр. Но, с другой стороны, чтобы женщина дерзко украла пятьдесят тысяч рублей из Сберкассы? Мне кажется, такого даже в самом страшном ночном кошмаре придумать невозможно – не вяжется с женской природой.
– Ты стой здесь, на шухере, сторожи выход, – шёпотом приказал я Ваське и, собрав всю свою волю в кулак, зашёл внутрь.
Там по-прежнему царила мёртвая, неестественная тишина. Вор, судя по всему, то ли куда-то мастерски спрятался, то ли настолько увлёкся своим чёрным делом – перепрятыванием денег, – что даже не услышал моего осторожного появления. Я медленно, на ощупь, словно слепой, нашёл на холодной, шершавой стене пластиковый выключатель, на секунду задержал на нём пальцы – и резко, без колебаний повернул. Раздался гулкий и сухой, как выстрел, щелчок механизма, и всё убогое помещение мгновенно залило безжалостно ярким, слепящим светом двух голых стоваттных лампочек без плафонов, к тому же густо засиженных мухами.
В следующее, растянувшееся в вечность мгновение в самом дальнем, тёмном углу раздался короткий, испуганный вскрик, полный неподдельного ужаса и возмущения одновременно, и чьё-то тело, не удержав равновесия в нелепой позе орла на насесте, с глухим стуком и треском полетело вниз с длинного, от стены до стены, деревянного «постамента» с круглыми отверстиями.
Я замер на месте как вкопанный от полной неожиданности, лихорадочно пытаясь в этом кувыркающемся, беспомощно барахтающемся человеке угадать, кто же это, ёлки зелёные, такой. Когда падение наконец завершилось глухим ударом о дощатый пол, незнакомец медленно, кряхтя, поднялся на ноги и уставился на меня в упор. Сначала в полном, безграничном изумлении, потом – очень хмуро, тяжело, не предвещающим ничего хорошего взглядом.
Таинственным посетителем ночного туалета типа «сортир» оказался не кто иной, как наш физик, Леонид Алексеевич собственной персоной! Он стоял передо мной, тяжело дыша и багровея лицом, поспешно натягивая одежду. Когда это наконец худо-бедно получилось, начальник лагеря упёр ладони в бока, как рассерженная торговка на базаре. Рядом на грязном полу сиротливо валялись свежий номер журнала «Огонёк», рулон туалетной бумаги и фонарик, сиротливо дымила недокуренная сигарета. Её физик, оказывается, курил, пока пытался опростаться, и выронил вместе с журналом и осветительным прибором от неожиданности, когда я включил свет. Правда, мне было не совсем понятно, как для чего ему фонарик понадобился. Электричество же есть.
– Какого лешего ты тут делаешь, Парфёнов?! – окончательно придя в себя и запахиваясь, угрожающе, металлическим голосом спросил меня физик, и его очки грозно блеснули в ярком свете.
– Простите, пожалуйста, Леонид Алексеевич... – пробормотал я, отводя взгляд в сторону и чувствуя, как горят щёки. – Честное слово, подумал, что вы – тот самый вор. Из Сберкассы.
– Что?! Какой ещё вор?! Ты что, на меня подумал?!
– Понимаете, тут такое дело... Я тут местную собаку приучил, дворняжку нашу, Найду. Ну, чтобы она умела деньги по запаху искать. И сегодня вечером водил её по всему лагерю, чтобы вспугнуть настоящего преступника. Он бы, увидев это, занервничал и побежал перепрятывать награбленное. А потом, когда наступила ночь и прозвучал отбой, я засел в кустах и увидел, как кто-то подозрительный крадётся по лагерю, прячась от фонаря. Этот человек пришёл сюда... И тут оказались вы... – мой голос становился всё тише и жальче с каждым словом, сдуваясь окончательно.
Наступило тяжёлое, гнетущее, тревожное молчание, нарушаемое лишь мерным жужжанием одинокой мухи под потолком.
– Завтра утром поговорим, – наконец произнёс физик тяжёлым, не предвещающим ничего хорошего голосом. – А теперь будь так любезен, позволь мне... – он смущённо прочистил горло и отвёл глаза. – Завершить начатое. У меня запор, понятно тебе, юный сыщик? Третий день уже мучаюсь. Вот, решил, что смогу хоть ночью посидеть тут в тишине и покое, спокойно, без свидетелей, расслабиться. А тут ты со своим обыском.
– П-понятно, п-простите, – заикаясь и запинаясь на каждом слоге, ответил я и поспешил ретироваться, буквально вылетев из туалета.
У выхода я судорожно схватил Ваську за рукав и потащил за собой в темноту, подальше от этого проклятого места.
– Ну что там? Что? Кто это был?! – нервно, взахлёб спрашивал он, пытаясь заглянуть мне в лицо.
– Леонид Алексеевич, – глухо буркнул я, не оборачиваясь.
– Да ладно, не может быть!!! – глаза Ковалёва стали размером по пять копеек. – Он что, деньги прятал?! Наш физик?!
– Нет, он просто ходил по большому, а я, как последний дурак, ему помешал. Вот же незадача…
Васька попробовал было расхохотаться и успел даже громко произнести «Ха! Ха», как я тут же, без промедления, зажал ему рот ладонью.
– Тише ты, химик патлатый! Весь лагерь разбудишь своим гоготом!
Ковалёв так и не смог окончательно успокоиться, хотя ржать в полный голос перестал. Его ещё долго сотрясали беззвучные конвульсии смеха, пока мы не дошли до спасительного умывальника, чтобы привести себя в чувство ледяной водой.
– Полный абзац, – расстроенно, чуть не плача от досады, сказал я. – Если завтра хоть одна живая душа узнает об этом позоре... Сживут со свету, изведут насмешками до окончания школы.
– А кто узнает-то? Физик, что ли, всем расскажет, как ты его на толчке застукал?
– Ну, мало ли как... – я неопределённо пожал плечами. – Ох, стыдно-то как... И глупо до невозможности!
Полночи я ворочался с боку на бок, скрипя пружинами, прокручивая в голове унизительную сцену, потом всё-таки, уже перед рассветом, забылся тяжёлым сном. Утром, на обязательном построении, я всё ждал, тревожно озираясь, когда начальник лагеря меня к себе вызовет «на ковёр» для суровой воспитательной беседы. Но, к моему безмерному удивлению и тайному облегчению, этого так и не случилось. А вот когда я увидел, как в ворота лагеря неторопливо заходит знакомый участковый Гаппаров и целенаправленно направляется в домик начальства, вот тут я уже по-настоящему, до дрожи в коленях струхнул. «Всё, физик всё-таки в милицию нажаловался на мою самодеятельность», – отчего-то решил я в панике.
У меня с самого раннего детства сохранился какой-то иррациональный, почти генетический страх перед людьми в милицейской форме. То есть не совсем страх в чистом виде, а скорее... какое-то неловкое, подобострастное отношение, что ли. Не знаю даже, как правильно выразиться. Не дан мне писательский талант, увы.
В общем, мне с представителями правоохранительных органов лично сталкиваться, к счастью, никогда не приходилось, хотя всяких леденящих кровь историй про детскую комнату милиции, куда регулярно попадает всякое хулиганьё и шпана, я за свою жизнь слышал предостаточно.
Для меня советский милиционер с детства был всегда кем-то вроде легендарного дяди Стёпы из знаменитого стихотворения Сергея Михалкова. Высокий, сильный духом и телом, честный, принципиальный и неподкупно справедливый.
Хотя нет, наврал я про «не приходилось сталкиваться». Вспомнилось кое-что. Однажды в далёком детстве я всё-таки на собственном опыте убедился, что наши милиционеры именно такие и есть, какими их описывают в книгах. Это было, когда я учился во втором классе. Отец подарил мне на день рождения красный пластмассовый свисток с жёлтым горохом-шариком внутри – такими пользуются, когда ходят по морям или рекам и нужно позвать спасательную команду после кораблекрушения.
Мы в тот солнечный день шли с приятелем в школу, а когда оказались перед пешеходным переходом, я из хулиганских пробуждений (стало интересно: на что среагируют водители, на светофор или на трель?) достал из кармана эту заветную вещицу и резко, пронзительно засвистел на всю улицу.
Мне тогда показалось, что будет забавно: водители решат, что это свистит милиция, и испуганно остановятся. Но вышло совсем иначе, по закону подлости: буквально откуда ни возьмись, словно из-под земли, появился милиционер с белой портупеей – гаишник. Подошёл ко мне вплотную, строго погрозил пальцем и молча руку протянул. Мол, отдавай свисток, и чтоб больше не баловался. Я жутко перепугался и сделал, что было велено. Потом мы с приятелем пулей поспешили в школу, не оглядываясь. Тот случай навсегда, до мельчайших подробностей в памяти остался. Теперь же он некстати вспомнился, когда я увидел участкового.
Сердце предательски ёкнуло и ушло куда-то в пятки, и моё страшное предположение неожиданно сбылось. Дверь в домик начальства приоткрылась, и оттуда выглянул Леонид Алексеевич. Он заметил меня и помахал рукой, подзывая.
– Парфёнов, иди-ка сюда, быстро!
Словно осуждённый на смертную казнь через расстрел, я обречённо, еле волоча ноги, побрёл к начальству, ощущая невыносимую, свинцовую тяжесть на плечах. Вот и всё, допрыгался.
В комнате, больше напоминающей простенький гостиничный номер (сам я в гостиницах никогда не бывал, но по телевизору видел, в фильме «Мимино»), за столом сидел тот самый старлей, участковый Гаппаров. Когда я вошёл, он неожиданно улыбнулся и спросил:
– Так это ты и есть тот самый знаменитый местный Шерлок Холмс?
– Доброе утро, – сипло ответил я робко. – Нет, я вовсе не Шерлок Холмс, а просто...
– Да не тушуйся ты так, пацан, – широко, по-доброму улыбнулся милиционер. – Присаживайся давай, в ногах правды нет. Мне тут Леонид Алексеевич в красках рассказал о твоём частном расследовании, о том, как ты собаку дрессировал.
– Я просто хотел как лучше...
– Всё ты правильно сделал, – участковый вдруг стал серьёзным, даже строгим. – Хищение социалистической собственности в особо крупном размере – это тяжкое преступление, и бороться с ним долг каждого сознательного гражданина. Я вот что пришёл. Ты хочешь мне официально помочь в поисках преступника?
Я от такого неожиданного, ошеломительного предложения аж вспотел весь в одно мгновение.
– Так ведь я же...
– Ты же комсомолец, верно?
– Да, конечно. Я просто значок на рубашке оставил, чтобы не потерять и не испачкать во время работы, – тут же принялся я зачем-то пояснять милиционеру.
– Правильно, – одобрительно отвечает он. – Так будешь помогать правоохранительным органам?
– Конечно, с радостью! Но что я такого могу?..
– Есть у меня одна любопытная идея. Собственно, практически такая же, как и твоя. Заставить вора начать нервничать и совершить ошибку. Я бы мог, конечно, служебного кинолога из области вызвать, поскольку в нашем районном УВД такого специалиста нет. Штат у нас маленький, недоукомплектованный. Но пока спец приедет, пока в курс дела войдёт – время упустим. К тому же их собаки обучены на другие вещи, а на деньги – вряд ли. А ты свою дворняжку поднатаскал, да? – спрашивает старлей.
– Ну... насколько смог, – неуверенно отвечаю я.
– Вот и проверим, насколько хорошо у тебя вышло, в полевых условиях.
– Но как же моя работа в лагере? – и я вопросительно смотрю на физика.
– Всё нормально. Поступаешь под командование участкового, под нашу с ним персональную ответственность. Будешь ему помогать. Ночевать – в лагере, это обязательно, – говорит Леонид Алексеевич. – Согласен?
– Конечно! – киваю радостно, не веря своему счастью. – Когда начинать?
– Да вот прямо сейчас и начинай. Иди, бери свою Жучку...
– Найду, – почтительно поправляю я.
– Хорошо, Найду. Бери её, и пойдём. Заглянем в пару мест, а там видно будет, – говорит милиционер, поднимаясь.
Окрылённый, я выскакиваю на улицу и бегу к кухне, где Найда лежит в теньке, свернувшись калачиком, в ожидании, когда ей дадут что-нибудь поесть. Завтрак уже закончился, дежурные наводят порядок, и скоро будет много объедков. Но сегодня у этой рыжей собаки задачи совершенно другие, куда более важные, потому я привязываю к ошейнику верёвку и веду за собой. Найда послушно бежит рядом.