Автобус въехал в Пермь в девять утра, когда солнце висело над Камой бледным блином — жирным, размазанным по дымке заводских труб. Город просыпался неохотно: как старик с больными суставами, который знает, что новый день не принесёт ничего хорошего, но всё равно встаёт — привычка сильнее усталости.
Нина смотрела в окно, прижавшись лбом к холодному стеклу. За ним проплывали спальные районы — панельные пятиэтажки с облупившейся краской, балконы, заставленные банками и лыжами, гаражи-ракушки, наваленные друг на друга, словно кости динозавров. Всё это было до боли знакомым. Екатеринбург, Пермь, Челябинск — города-братья, города-близнецы, одинаковые в своей серости и неуютной прелести.
Тридцать семь лет, — подумала Нина, не отрывая взгляда от улицы. — Семьдесят две смерти. И ни одной нормальной.
Она помнила каждую. Первая пришла в шестнадцать — передозировка в подъезде, грязный пол, запах мочи и собственной блевотины. Тогда она ещё не знала, что воскреснет. Очнулась через три дня в морге, голой, на железном столе, под простынёй с чужой биркой. Санитар, зашедший покурить, выронил сигарету и крестился так, будто увидел самого дьявола. А она просто встала, шатаясь, и пошла искать одежду. С тех пор она умирала ещё семьдесят один раз — от ножей, от пуль, от падений с высоты, от огня, от холода, от рук тех, кто хотел её силу. И каждый раз возвращалась. Иногда через час, иногда через неделю. Но всегда — в муках.
— Ты спишь? — спросила Вера, сидевшая рядом.
— Нет. Я никогда не сплю в автобусах.
— Потому что боишься проспать свою остановку?
— Потому что не умею спать сидя, — Нина усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — И да. Ещё это.
Вера кивнула. Двенадцать лет слежки — хороший срок, чтобы выучить чужую душу наизусть. Она знала, что дочь врёт: Нина боялась заснуть в пути, потому что во сне к ней приходили все её смерти — одна за другой, как киноплёнка, пущенная задом наперёд. И особенно часто — та, первая. Подъезд. Шприц. Темнота, которая сгущается не перед глазами, а внутри черепа.
Автобус затормозил у вокзала. Двери открылись с шипением, и в салон ворвался воздух — холодный, сырой, с запахом дешёвого табака, жареных пирожков и, под всем этим, едва уловимой сладковатой ноткой горелого миндаля. Запах феникса. Нина напряглась каждой клеткой — огонь под кожей пульсировал в такт сердцу.
— Она здесь, — сказала Вера, подтверждая её мысли. — Близко. В радиусе километра.
Они вышли на площадь. Вокзал жил своей привычной жизнью: мужчина в телогрейке пил пиво из горла у ларька, две женщины в дешёвых пуховиках спорили о цене на такси, подросток в наушниках бил ногой по автомату с газировкой — пытался вытрясти застрявшую банку. Обычный день. Обычные люди. Никто из них не знал, что рядом, возможно, стоит та, кто однажды воскреснет из пепла. Никто не знал, что по городу рыщут псари.
Нина достала из кармана пепломер — подарок Веры, тяжёлый, с медной окантовкой и тёмным стеклом, на котором пульсировали точки. Одна — ярко-оранжевая, она сама. Вторая — тусклая, почти серая, мать. И третья — оранжевая, но слабая, с перебоями, как сердце, которое вот-вот остановится.
— В центре, — определила Нина, вглядываясь в пульсацию. — Район Комсомольского проспекта. Час пешком или двадцать минут на трамвае.
— Идём пешком, — сказала Вера. Голос её стал ниже, осторожнее. — Нам нужно время подумать. Псари...
Нина нахмурилась. Внутри что-то ёкнуло — холодное, липкое, как ртуть.
— Что снова — псари?
Вера остановилась посреди тротуара, взяла дочь за локоть — крепко, почти больно. Говорила тихо, быстро, косясь на прохожих:
— Они вынюхивают нас за версту. А ещё... — она помедлила, и Нина увидела, как дёрнулся её кадык, — они используют натасканных псов. Собак, которых с рождения кормят нашей золой, поят нашей кровью, если достанут. Эти твари чуют феникса за километр. Их намордники из серебра, ошейники с шипами. И я их учуяла. Запах мокрой шерсти, сбруи, пота и старой, застарелой ненависти. Поэтому я и сказала — они знают, что мы здесь.
Нина похолодела. В тридцать семь лет она пережила семьдесят две смерти, но ни одна не пугала её так, как встреча с псарями. Она помнила их лица — равнодушные, сытые, с глазами, в которых горит чужой огонь. Фениксовый огонь, выпитый из тех, кто не успел сбежать.
— И что нам делать?
— Найти девчонку. Быстро. И уходить. Если псари взяли её след — у нас меньше часа.
Они купили у ларька два пирожка с капустой и два яблока — зелёных, кислых, с восковым налётом. Нина надкусила яблоко, и кислота ударила в нёбо, выжала слёзы. Зелёное яблоко. Она вдруг вспомнила, что в детстве — до того, как умерла в первый раз — любила такие. Хруст, терпкость, сок на подбородке. Тогда она была просто Ниной, девочкой из неблагополучной семьи, которая в шестнадцать нашла утешение в игле. И яблоки с тех пор не ела — они напоминали о той, другой жизни, которую она потеряла вместе с девственностью, школьными друзьями и правом на обычную смерть.
— Ты ешь яблоки? — удивилась Вера. — Я думала, фениксы питаются страхом и одиночеством.
— Это стереотип, — ответила Нина, проглатывая очередной кусок. — М-да. Кислое.
— Ты плачешь.
— Это от кислоты.
Вера ничего не сказала, но её губы дрогнули в улыбке. Они шли по Комсомольскому проспекту, жевали пирожки, и это было так странно — нормально, будто не беглянки, а просто мать и дочь, которые приехали в Пермь по делам. Может быть, к врачу. Может быть, на рынок.
Город просыпался окончательно. Открывались магазины, выползали на улицы первые автобусы, дворники сгребали вчерашний мусор в оранжевые баки. Обычный день. Но Нина чувствовала — что-то не так. Где-то за гранью слышимого пульсировала чужая воля. Чьи-то намордники. Чьи-то цепи.
— Остановись, — сказала Вера, когда они дошли до обшарпанной девятиэтажки с козырьком над подъездом. — Она здесь.
Четвёртый этаж, окно со спущенными жалюзи. За ними угадывался свет — тусклый, жёлтый, как у людей, которые не спят ночами. Пепломер показывал прямо на эту квартиру.
— Сорок пятая, — прочитала Вера на домофоне. — Пойдём знакомиться.
Подъезд пах кошками и борщом — стандартный набор российских многоэтажек. На стенах кто-то нацарапал сердечко с инициалами «А+К», и Нина вдруг подумала о том, сколько таких сердечек она видела за свою жизнь. Тысячи. Все они были чьими-то надеждами. И почти все эти надежды умерли — вместе с теми, кто их рисовал.
Дверь сорок пятой была железной, обитой чёрным дерматином, с облупившимся номером и сломанным глазком. Нина нажала на звонок. Тишина. Второй раз — и за дверью послышались шаги. Тяжёлые, неспешащие, как будто человек шёл на казнь, но не боялся.
Дверь открылась.
На пороге стояла девушка. Лет двадцати, не больше. Худая до прозрачности — ключицы выпирали, как крылья бабочки. Рыжие волосы, собранные в пучок на затылке, веснушки, рассыпанные по носу, губы без помады, обкусанные. И глаза — янтарные, с вертикальным зрачком. Такие же, как у Нины. Как у Веры.
— Вы кто? — спросила она хрипло. Голос был простуженным — или сорванным от крика.
— Те, кто объяснит, почему ты просыпаешься с запахом дыма, — сказала Вера. — Можно войти?
Девушка посмотрела на них долгим, тяжёлым взглядом. Нина узнала этот взгляд — так смотрят люди, которым больше нечего терять. Она носила его сама. Семьдесят две смерти спустя.
— Проходите, — девушка отступила в глубь прихожей. — Только разуйтесь. У меня паркет новый.
В комнате было тесно. Маленькая кухня, совмещённая с гостиной, старый диван, на котором кто-то спал (смятая простыня, подушка без наволочки), стол, заваленный книгами и ноутбуком. Стены в постерах — «Король и Шут», «Би-2», «Брат» на DVD. И повсюду — банки с окурками.
— Меня зовут Катя, — сказала девушка, садясь на диван и поджимая под себя ноги. — Вы хотите спросить, откуда у меня эти... — она показала на глаза.
— Мы знаем, откуда, — Вера не села, встала у окна, раздвинув жалюзи. — Ты феникс. Как мы.
— Как вы? — Катя перевела взгляд. — Вы тоже... того?
— Я — тоже, — подтвердила Нина, опускаясь на табуретку. — Тридцать семь лет. Семьдесят две смерти. Первая — в шестнадцать, в подъезде, от передозировки.
Катя присвистнула — тихо, растерянно.
— А я только шторы подожгла. Чихнула. Искры. Сгорели шторы, половина тюля и любимые джинсы. Я подумала — короткое замыкание. На второй раз — когда зажгла чайник силой мысли — поняла: дело не в проводке. Полезла в интернет. Там говорили про фениксов. И про то, что за ними охотятся какие-то люди.
— Псари, — кивнула Вера.
— Кто?
— Псари. Охотники на фениксов. Они не убивают — они высасывают. Пьют наш пепел, пока мы тлеем. Становятся сильнее, живут дольше. У них есть псы, натасканные на наш запах. Серебряные намордники, стальные цепи. Если они тебя найдут, ты не просто умрёшь. Ты воскреснешь пустой — без огня, без памяти, без себя.
Катя побледнела так, что веснушки стали похожи на созвездия на утреннем небе.
— И они... придут за мной?
— Если узнают, что ты есть — да. А они узнают. Псы чуют свежий пепел за версту. Мы появились первыми, но они уже рядом. Я чую их запах.
— Что же делать? — голос Кати дрогнул.
— Спасать тебя, — сказала Нина. — Научить не гореть. Контролировать огонь.
Катя долго молчала, глядя в пол. Потом встала, подошла к столу, взяла пачку сигарет — «Винстон», синий. Закурила. Глубоко, жадно, как курят только те, кто начал рано и бросить уже не может.
— Я не знаю, хочу ли я гореть, — сказала она, выпуская дым в потолок. — Я хочу быть обычной. Работать, любить, стареть. Умереть один раз, как все.
— Ты уже не будешь обычной, — жёстко сказала Вера. — Но ты можешь научиться не сжигать себя и других. И тогда — да. Ты сможешь жить. Почти как человек.
Катя посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула.
— Ладно. Научите.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
начало серии тут
продолжение будет тут