В этот момент снизу донёсся звук, от которого кровь превращается в лёд.
Свист. Не паровозный, не милицейский — охотничий. Резкий, как удар хлыста, режущий уши. За ним — топот множества ног. Тяжёлых, уверенных, с металлическим призвуком. И лай — не собачий, человеческий, сухой, как выстрелы: команды, рывки поводков, звон цепей.
— Взять дом! По этажам! Не упустить ни одну!
Нина метнулась к окну. Внизу, во дворе, рассыпались фигуры в тёмных куртках и бронежилетах. На спинах — арбалеты с серебряными болтами. На поясах — капканы на пружинах. На рукавах — нашивки: перечеркнутая чёрная волчья лапа в красном круге. Псари. Десять, нет, двенадцать человек. А перед ними — собаки. Четыре овчарки на коротких поводках, низко пригнутые к земле. Намордники из серебра, ошейники с шипами. Псы тянули вперёд, скуля и захлёбываясь злобой. Они уже взяли след.
— Они поднимаются, — выдохнула Катя, вглядываясь в окно.
— Знаю, — Нина повернулась к ней, схватила за плечи. Пальцы вспыхнули жаром — непроизвольно, от напряжения. — Катя, слушай. Я не могу научить тебя всему за пять минут. Но могу научить одному — не бояться. Когда они войдут — выстави руки стеной. Представь, что между тобой и ними — крепость. Из пламени.
— Я не умею делать стены! Я только шторы подожгла!
— Тогда научись за минуту! — Нина почти кричала. — Или ты умрёшь. Не как человек — как феникс. Они выпьют тебя до пустой скорлупы. Ты воскреснешь, но без огня. Без памяти. Будешь ходить и не знать, кто ты. Это хуже смерти, Катя.
Вера уже разбирала сумку. Два распылителя с серебряной пылью. Три стеклянные ампулы с тёмным маслянистым содержимым — жидкое пламя. Она сунула две Нине, одну оставила себе.
— Держи дистанцию, — скомандовала она. — Серебро только ранит. Жидкий огонь — ослепляет на минуту. Этого хватит, чтобы уйти.
Шаги зазвучали в подъезде. Мерные, чеканные. Остановились у двери. Лязгнул взводимый арбалет.
— Откройте! ЧОП «Волкодав»! — рявкнул голос. — У нас ордер на обыск!
— У них нет ордера, — прошептала Вера. — У них есть только псы и голод.
Дверь содрогнулась от первого удара. Не ногой — тараном. Металл прогнулся, дерматин треснул. Сорок пятая квартира была старой, дверь — дешёвой.
Второй удар — и косяк пошёл трещиной.
— Вера, — сказала Нина, сжимая ампулы в потных ладонях. — Их слишком много. Мы не отобьёмся.
— Ты права, — мать посмотрела на неё. В её серых глазах горел тот самый огонь — не согревающий, а стальной. — Поэтому уходите. Через балкон на крышу и через соседний подъезд. Я задержу их.
— Мама, нет! — у Нины перехватило горло. — Ты не сможешь одна...
— Смогу, — Вера шагнула к двери, встала напротив — спина прямая, руки наготове. — Я старше тебя. Я умирала сто сорок раз. И каждый раз возвращалась. А ты должна вернуться с ней. Иди.
Третий удар. Дверь вылетела вместе с косяком, вырвав кусок стены. В проёме — трое. Двое с арбалетами, нацеленными в комнату. Третий — здоровенный лысый, с татуировкой на шее: волчья лапа, разрывающая красный круг. Вожак псарей. Его глаза горели жёлтым — выпитым фениксовым огнём.
— Три штуки, — усмехнулся он, обнажая стальные клыки во рту. — Хороший улов.
Вера разбила ампулу о ладонь. Жидкое пламя вспыхнуло синим, окутало её руки до локтей, зашипело, прожигая кожу — но она не вскрикнула.
— Идите, — сказала она тихо. — Живите.
И бросилась вперёд.
Нина рванула Катю к кухне, через балкон, наверх по пожарной лестнице. Сзади взревело — пламя ударило в стену, завыли собаки, закричали люди. Вера что-то кричала — слова тонули в треске огня.
Они бежали по крыше через мусор, через разбитые бутылки. Катя споткнулась, упала, разбила колено, но не охнула — вскочила и побежала дальше.
— Молодец, — бросила Нина на ходу. — Ты уже учишься терпеть боль.
— Это не я учусь, — ответила Катя, вытирая кровь с лица. — Это мои ноги учатся бежать быстрее страха.
Они вылетели во двор, через арку, через гаражи. Сзади всё ещё слышались крики — псари не бросились за ними. Вера держала их. Нина знала, что это значит. Мать осталась там. Одна. Против двенадцати.
Не думай, — сказала она себе, задыхаясь. — Беги.
Пермский вокзал встретил их суетой и холодом. Нина влетела в зал ожидания, ослеплённая люминесцентным светом, задыхающаяся, с колотящимся сердцем. Катя плелась следом, хромая, с разбитым коленом, но держалась.
Нина оглядела зал. Матери не было. Ни у автоматов с газировкой, ни у скамеек, ни у киоска с пирожками. Только чужие лица, равнодушные, спешащие.
— Подожди здесь, — бросила Нина Кате и побежала к перронам.
Поезда. Люди. Носильщики с тележками. Голос диктора: «Электричка на Кунгор отправляется с четвёртого пути». Ни одной знакомой фигуры.
Она вернулась в зал. Села на корточки у стены, закрыла лицо руками. И её прорвало.
— Су**ка... — прошептала она сначала тихо. Потом громче, сквозь зубы, с каждым словом повышая голос. — С*ка-а-а! Б**дь! Вера, ты... ты обещала! Ты сказала — встретимся! А сама...
Слёзы хлынули — горячие, солёные, невыносимые. Она не плакала после двадцать третьей смерти, когда сгорела в пожаре вместе с приютом для бездомных животных. Не плакала, когда тонула в ледяной воде. Не плакала, когда её застрелили в переулке за сто рублей. А теперь плакала — взахлёб, с рыданиями, с соплями, размазывая грязь по щекам. Матом покрывала весь мир, всех псарей, себя, свою бессмертную душу.
— Мама... мамочка, зачем... ты же знала, что они тебя... что ты...
Катя стояла рядом, не зная, что делать. Потом присела, обняла Нину за плечи — осторожно, как раненую птицу.
— Она сказала — живи, — тихо сказала Катя. — Значит, надо жить.
— Я не могу без неё, — Нина подняла красное, мокрое лицо. — Мне всего тридцать семь лет, понимаешь? Я начала умирать в шестнадцать. И каждый раз я была одна. Она только вернулась ко мне. А теперь... теперь я снова одна.
— Не одна, — Катя сжала её плечо. — Я с тобой.
Они побрели к путям. Нашли товарный поезд — длинный состав с углём и контейнерами. Открытый вагон, пропахший дегтем, мазутом и чем-то ещё — старым, забытым. Забрались внутрь, сели на мешки. Поезд тронулся — медленно, с лязгом и скрежетом. Вагон качнуло.
Нина сидела, уставившись в темноту, и сжимала в кармане листовку, которую сунула Вера перед тем, как вытолкать их. «Курьер-Сервис. Доставка грузов, людей...» Она не дочитала тогда. Не до того было.
Вдруг с другой стороны вагона что-то заскрежетало — металл о металл. Кто-то цеплялся за поручни, скользил, тяжело дышал. Нина вскинулась, ладони вспыхнули оранжевым.
Из люка, держась за край, вывалилась фигура в грязной куртке, с обгоревшими волосами, с окровавленной щекой. Вера.
— Господи... как же я от них устала, — выдохнула она, отряхиваясь, как кошка, выбравшаяся из воды. — Представляешь, этот лысый — у него арбалет с зажигательными болтами. Чуть не подпалил мне... всё.
Нина онемела. Смотрела, не веря глазам. Потом вскочила, бросилась к матери, вцепилась в неё так, что затрещала куртка.
— Ты... ты живая? — голос срывался на писк.
— Живая, — Вера обняла её в ответ, гладя по голове грязной ладонью. — Заживу. Не в первый раз.
— Как ты спаслась?
— А я и не говорила, что останусь там насовсем, — Вера усмехнулась, но усмешка вышла болезненной. — Когда вы ушли, я кинула обе ампулы в прихожую. Пламя встало стеной. Собаки взбесились, псари отступили — никто не хотел гореть заживо. А я — по пожарной лестнице, через крышу, по чердакам. Потом на такси до вокзала. И вдогонку вам — перепрыгнула на товарняк на ходу. Руку чуть не вывихнула.
— Ты идиотка, — всхлипнула Нина.
— Тоже мне новость, — Вера погладила её по щеке. — Не плачь. Я не собиралась оставлять тебя одну. Кто ещё научит Катю не поджигать шторы?
Катя смотрела на них, прижимая к груди разбитое колено. В её глазах загорался тот самый огонь — не разрушительный, спасающий.
Поезд шёл на Екатеринбург. Ночь тянулась долго, холод просачивался сквозь щели вагона, ветер свистел в открытых проёмах. Вера перевязала Нине плечо (та даже не заметила, когда порвала — адреналин сделал своё дело), обработала Катину коленку. Потом села на мешок, вытянув ноги, и заговорила — негромко, под стук колёс.
— Псари — это не просто банда. У них структура. ЧОП, официальное прикрытие: охрана, сопровождение грузов, «частная безопасность». Но настоящая их работа — охота на нас. Они тренируют собак с щенков — кормят нашей золой, втирают в шерсть наш пепел. Псы привыкают к запаху, начинают видеть нас даже сквозь стены. У них есть базы по всему Уралу. В Перми, в Челябинске, в Екатеринбурге. И они не остановятся. Вожак, лысый, — его зовут Тахир. Я слышала о нём. Он убил двенадцать фениксов за последние пять лет. Выпил их до дна.
Нина молчала, сжимая кулаки. Семьдесят две смерти — и она всё ещё боялась. Боялась не за себя — за Катю, за мать.
— Нам нужно в Москву, — сказала Вера. — Там, говорят, есть другие фениксы. Они прячутся в подполье, держат связь. Может быть, они знают, как победить псарей.
— Как мы доберёмся? — спросила Катя. — Поезда, автобусы — они будут ждать нас на вокзалах. Псы возьмут след.
Нина вдруг вспомнила про листовку. Достала из кармана, развернула. Глянцевая бумага, красный фон, чёрная волчья лапа с растопыренными пальцами. Под ней текст:
«Курьер-Сервис.
Доставка грузов, людей и нелюдей любой сложности.
Круглосуточно.
Без выходных.
Без вопросов.»
— Что это? — спросила Катя.
— Нашла у одного из псарей, — ответила Вера. — Выпало из кармана, когда я плеснула в него жидким пламенем.
— Но это же их логотип, — Катя указала на лапу. — Такая же у них на рукавах.
— Нет. У них перечеркнутая лапа в красном круге. А здесь обычная — на красном фоне. Разные службы? Или одна, но с разными масками? Я не знаю.
Нина вертела листовку в пальцах. Что-то в этом логотипе было... другое. Не враждебное. Скорее, нейтральное. Просто бизнес.
— А что, если они не связаны с псарями? — сказала она медленно. — Что, если это... те, кто помогает прятаться?
Вера подняла бровь.
— Фениксы ничего о них не знают. Никто не звонил по этому номеру — боятся.
— А ты боишься? — спросила Катя.
Вера помолчала. Потом достала мобильник — старенький, в потрескавшемся чехле, с треснувшим экраном.
— Боюсь. Но мы в поезде, который идёт в никуда. Псари перекроют все дороги. Так что... — она вздохнула, — попробуем.
Набрала номер. Долгие гудки. Потом механический голос, безэмоциональный, как у автоответчика:
— «Курьер-Сервис». Приём заказов. Назовите груз, пункт отправления и назначения.
Вера сглотнула. Посмотрела на Нину, на Катю. Те замерли, не дыша.
— Груз — три феникса, — сказала она ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Отправление — товарный поезд под Пермью. Назначение — Москва. Когда заберёте?
На том конце повисла тишина. Такая долгая, что Вера уже хотела сбросить. Но потом раздался щелчок, и тот же голос ответил — спокойно, деловито:
— Через шесть часов. Следуйте по путям до полустанка «Станционный-6». Там будет фургон с нашим логотипом. Оплата при получении.
Связь оборвалась.
Нина и Катя смотрели на Веру с ужасом и надеждой.
— Ты что наделала? — прошептала дочь.
— Либо мы попадём в лапы к псарям, — ответила Вера, пряча телефон. — Либо узнаем, кто ещё охотится на наш род. Или — спасает его. Выбирать не приходится.
Поезд гремел в ночи. Чёрная волчья лапа на красном фоне глядела с листовки, которую Нина так и не выпустила из рук.
А впереди была Москва. И неизвестность.
— Что ж, — сказала Катя, вставая и расправляя плечи. — Если мы всё равно умрём, то хотя бы с ветерком. Курьерская доставка, б*я.
Нина усмехнулась сквозь слёзы. Вера покачала головой.
— Не матерись, девочка. Ты феникс. Твоё оружие — огонь, а не слова.
— Огонь кончился, — Катя подняла ладонь, и на ней замерцал маленький золотистый язычок — слабый, неуверенный, но живой. — А слова не кончаются никогда.
Они сидели втроём в холодном вагоне, под стук колёс, и ждали. Ждали фургон с чёрной лапой. Ждали Москву. Ждали, когда их жизнь — или смерть — сделает следующий шаг.
А за окнами проплывала ночная Пермь, город, где остались псари, собаки на серебряных цепях, обгоревшая квартира на четвёртом этаже и запах пепла, который никогда не выветрится.
Нина закрыла глаза. Тридцать семь лет. Семьдесят две смерти. И одна жизнь, ради которой стоило гореть.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
начало тут
продолжение будет в серии "Волчий час"