Август подходил к середине. Дни еще стояли жаркие, только вот ночи стали холоднее. По утрам над прудом висел густой туман, в котором тонули ветлы, и караси уже не плескались, залегли в глубину, ждали бабьего лета. Рябина в саду налилась алой гроздью, к ранней зиме, говорили старики, поглядывая на алеющие по косогору деревья.
В барском доме просыпались поздно. Хованцев в последние дни был тих, то ли задумчив, то ли просто устал от жары, от летних забот. Но тишина эта была обманчива, как затишье перед грозой.
Михеич, войдя с утренним докладом, застал барина за кофе. Хованцев пил из серебряной чашечки, листал “Московские ведомости”.
- Что нового скажешь? - спросил он не поднимая глаз.
- Всё слава Богу, Николай Павлович. Оброк собрали, овсы убрали, погреб заложили. Только вот, - Михеич запнулся. Сомневался, говорить ли про такое. Не скажешь, барин потом все одно прознает про Машу. Тогда и ему достанется по первое число. Не бай Бог, когда барин гневаться начинает. Суров, ох суров он бывает.
Все же решил рассказать. Маша-то дочка, пожурит ее отец да помилует. А вот его вряд ли.
- Кухарка Марфа жаловалась. Говорит, девчонка Грунька, скотницкая совсем от рук отбилась. Всё хвалится, что сама барышня Мария Николаевна с ней занимается, грамоте учит. По двору бегает, тычет пальцем в вывески, кричит: “Вот эта буква А, а эта Б!". Марфа говорит, что работать перестала, только и знает, что палочки на доске чертит.
Хованцев медленно поднял глаза. Чашка замерла в воздухе.
- Что ты сказал? Маша! С холопкой!? Учит ее.
- Так точно, барин. В старой беседке, в конце сада. Я сам видел. Она там каждый день с этой девчонкой сидит.
Хованцев отставил чашку так, что кофе плеснул на скатерть.
- Позвать Марию Николаевну сюда. Немедленно.
Михеич бросился выполнять приказания, вытирая выступивший пот на лбу. Видно все же грозе быть. Не пройди мирно.
Мария Николаевна вошла в кабинет с замиранием сердца. Она знала, что-то случилось. Папенька так скоро никогда ее не вызывал. Да еще и прислал Михеича. Отец сидел за столом, красный, глаза смотрят исподлобья. Возле дверей, съежившись, стоял Михеич и делал знаки, чтоб молчала барышня, не перечила батюшке..
- Ты чем занимаешься, дочь? - спросил Хованцев ледяным голосом.
- Я читаю, батюшка, - тихо и смиренно ответила Маша.
- Не то. Не сейчас. С кем ты якшаешься в саду. С девкой скотницкой? Аграфенкой?
Маша побледнела, но не отвела взгляд. Так вон про что речь пойдет. Прознал батюшка про ее тайную учебу.
- Я учу ее грамоте, батюшка. Я не якшаюсь.
- Ты что, с ума сошла? - Хованцев вскочил, заходил по комнате. - Она крепостная! Холопка! Её удел хлев да кухня, а не буквы! Кто тебе позволил?
- Никто, - Маша опустила голову. - Я сама. Мне её жалко стало. Маленькая совсем. Чугуны чуть ли не с нее. Марфа ругается.
- Жалко. - Отец засмеялся, но смех вышел жутким. - Жалость не дворянское чувство. Дворянин должен быть твёрдым. А ты, как мать. Сядут на шею холопы вам и поедут. Запрещаю. Немедленно прекратить.
Маша молчала. Потом подняла глаза, в них блестели слезы, но голос был твёрдый.
- Батюшка, вы всегда учили нас бояться Бога. А в Писании сказано: “Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут”. Разве я делаю зло. Я учу сироту читать. Она человек, душа в ней, как и во мне.
- Как ты смеешь мне перечить? - заревел Хованцев, сжимая кулаки.
Но Маша не отступила. Она стояла бледная, тонкая, но прямая, как свеча перед иконой.
- Я не перечу, батюшка. Я прошу. Позвольте мне это доброе дело. Оно не стоит вам ни копейки, а Груньке целая жизнь.
Повисла тишина. Михеич за дверью перекрестился и зажмурился. Сейчас гром грянет.
Но Хованцев вдруг опустился на стул. Потёр лицо руками. Посмотрел на дочь. В её глазах он увидел себя в молодости. Так же горячо он спорил с отцом, так же стоял на своём за честь, за правду, за что-то, чего не измерить рублем.
Хованцев махнул рукой, не зная, что ответить. Пробормотал, чтоб шла Маша к себе, а он подумает, как лучше. Марья Николаевна вышла, уже в коридоре, когда закрыла за собой дверь, разрыдалась от страха и облегчения.
Николай Павлович промучился весь день. Ходил по кабинету из угла в угол. Маша, Маша, она выросла. Выросла упрямая, готовая спорить с отцом. За обедом он не проронил ни слова. Остальные домочадцы тоже молчали. Знали, что это самое лучшее, что они смогут сделать в такой ситуации.
Елизавета Гавриловна, прослышав о скандале, забилась в свою комнату и вышивала, вышивала, вышивала, крестик за крестиком. Читала про себя молитву, чтоб в семье наступил мир, чтоб супруг сменил гнев на милость.
К вечеру барин велел позвать Машу снова.
Она вошла, глаза красные от слез, твердый взгляд. Ждала приговора.
Отец долго смотрел на неё, сидящую напротив в мягком кресле.. Потом сказал неожиданно.
- Ты в меня пошла. Упрямая. Я тоже таким был в молодости. . Может, потому и выжил.
Маша молчала, не понимая.
- Учить её не запрещаю, - выдохнул он. - Но с условием: не тайком, а открыто. И не в беседке, а в людской. Чтобы все видели, барышня добро делает. А девчонку эту, Агрофенку, перевести из кухни в горничные помощницей. При тебе будет. На побегушках. И чтобы никто её не трогал, ни Марфа, ни прочие. Вымыть только ее, платье новое сшить, манерам обучить, чтоб не стыдно было перед гостями, что у нас бывают.
Маша не поверила своим ушам.
- Батюшка вы правда?
- Правда. Но смотри: если она не выучится, если позор на дом наведёт, пеняй на себя. Я тогда её в скотную верну. И тебя запру в светёлку на месяц. Договорились?
- Договорились! - Маша бросилась к отцу, обняла его, нежно, с любовью, как в детстве. Он не оттолкнул. Похлопал по спине неловко и сказал.
- Ладно, ладно. Иди. И скажи матери, пусть не боится. Я не зверь. А то видел сегодня, как она на меня глядела. Вроде сказать чего хотела, да боялась.
Маша выбежала, сияя.
Марфа кухарка, узнав, что Груньку забирают к барышне, всплеснула руками.
- Отродясь такого не было! Чтобы холопку в горничные, да ещё и грамоте учить! Барин-то что, умом тронулся?
- Молчи, - осадил её Михеич. - Барин своё дело знает.
Но сам Михеич думал иначе.
- Неспроста это, - размышлял он, почесывая затылок. - Сначала Агашку с Фиской привёз, теперь Груньку при доме оставляет. Что ж это, совесть заговорила. Или готовит что-то.
А Грунька, узнав новость, заплакала от радости. Обняла Фиску, обняла мать, потом побежала в беседку, где оставила грифельную доску, и долго её целовала, приговаривая:
- Аз, буки, веди… Теперь я всё выучу. Все-все.
Вечером того же дня, когда звёзды уже зажглись над прудом, а над овинами поднялся тонкий месяц, Агаша и Фиска сидели на завалинке. Грунька спала в избе, утомленная событиями.
- Мам, - спросила Фиска. - Что барин задумал? Сначала нас привёз, теперь Груньку к себе берёт.
- Не знаю, дочка, - вздохнула Агаша. - Может, кается. Может, боится.
- Чего боится?
- Старости. А может, Бога. Оно, знаешь, под старость многие меняются. Кто в монастырь, кто в доброту, кто в запой. А наш в доброту, видать.
Фиска промолчала. Посмотрела на звёзды. Одна упала, полоснула небо и погасла. Агаша поглядела на падающую звезду, велела Фиске желание загадать.
- Загадала, - ответила Фиска. - Чтобы все мы живы были. И чтобы барин нас не обманул.
Агаша перекрестила дочь и ушла в избу. А Фиска осталась сидеть, глядя на барский дом, где в одном окне горел свет, там Маша читала книгу, а в другом Хованцев пил херес и думал о своём.
Пока в усадьбе разворачивались эти события, Алексей Николаевич, сын Хованцева, находился в отъезде. Он уехал в губернский город по делам, якобы за книгами, а на самом деле играть в карты и кутить с приятелями.
Там, в городе, он случайно встретил Варвару Сергеевну Мезенцеву. Она покупала ленты в лавке, а он проходил мимо и чуть ли не столкнулся с ней, когда девушка выходила.
- Ах, барышня! - воскликнул он, - Какими судьбами?
Варвара посмотрела на него холодно, она не любила пьяных. А по Алексею было видно, что он выпивши. Но ответила вежливо.
- По делам, Алексей Николаевич. Брата жду.
- А я скучаю по вашему обществу, - он взял её за руку. - Приезжайте к нам ещё. Отец будет рад.
- Вряд ли, - ответила она, вынимая руку. - Ваш отец нас не жалует.
- Почему? - удивился Алексей, который не знал семейной тайны.
- Спросите у него, - сухо ответила Варвара и ушла, оставив Алексея в недоумении.
Он стоял посреди улицы, и думал, что за муха её укусила. А потом махнул рукой и пошёл в трактир, где его ждали карты и херес.
Но Варвара, уйдя, долго не могла успокоиться. Она вспоминала ту ночь в усадьбе Хованцевых, разговор с Агашей, взгляд Фиски и что-то тяжелое ворочалось у неё в груди.
- Надо написать Анне Васильевне, - решила она. - Пусть расскажет всю правду. Я больше не могу жить в неведении.
На следующий день в усадьбе было непривычно тихо. Маша привела Груньку в свою комнату, чистую, светлую, с образами в углу и киотом. Грунька стояла на пороге, боясь ступить на половик.
- Заходи, - сказала Маша. - Теперь ты здесь. Будешь мне помогать, платья гладить, белье перебирать, цветы поливать. А в свободное время учиться.
Грунька слушала, как сказку слова Маши о том, что она теперь не будет бегать на кухню и подчиняться вечно недовольной Марфе. Только при доме, Только при ней, ее помощница.
Грунька кивнула и вдруг упала на колени.
- Барышня, да я за вас, я в огонь и в воду. Я Богу за вас молиться буду.
- Встань, - Маша подняла её. - Не надо на коленях. Ты человек, а не собака. Запомни.
Грунька заплакала, теперь от счастья.
А в саду, под окном, стояла Елизавета Гавриловна и смотрела на эту сцену. Она плакала тоже от счастья, впервые за много лет.
- Господи, - шептала она. - Хоть одна оттепель в этом доме.
В пруду, согретом августовским солнцем, снова плескались караси, крупные, золотистые, с красными плавниками. Над водой кружили стрекозы, синие, как осколки неба. И ветер, тёплый и ласковый, нёс запах яблок и свежего мёда.
К переменам. К добрым переменам или нет. Кто ж знает.