Утром в ванной я увидела нечто странное. В зеркале отразились два лица Димки. Одно — сонный ребёнок с отпечатком подушки на щеке. Второе — чуть позади, с улыбкой на его губах.
Я выронила зубную щётку. Она упала на раковину, паста размазалась по плитке.
— Мам? Что? — спросил Димка, поворачиваясь ко мне.
Я схватила его за плечи, посмотрела в лицо. Он выглядел как обычно: мой сын, с карими глазами, веснушчатым носом и губами, испачканными пастой.
— Ничего, — ответила я, но сразу поняла, что лгу. Опять. Только теперь не Толику, а сыну.
— Мам, — тихо произнёс Димка, — он ночью спрашивал, можно ли я буду им чуть-чуть...
Внутри меня всё заледенело.
— Кем?
Димка потупил взгляд.
— Мной.
***
Мы завесили все зеркала. Странно, правда? Квартира обычная. Две комнаты в панельном доме. На кухне — кастрюля с гречкой. В коридоре — мокрые ботинки. На батарее сохнут варежки Димки. А зеркала укрыты простынями, как после похорон.
Юля принесла скотч, Света держала табуретку. Мама как всегда командовала.
— Выше цепляй. Складка осталась.
Я стояла в комнате с Димкой и чувствовала себя не матерью, а стражем. Стражем собственного ребёнка. От окна. От двери. От чужой жалости. От старой боли, которая бродит по дому босиком.
Димка вдруг спросил:
— А ему не темно?
Мама резко повернулась:
— Ему совсем не темно. Нельзя, и точка.
Он нахмурился:
— Мам, ты какая-то злая.
Мама села перед ним:
— Не злая я, Димка. Просто поздно научилась быть неудобной.
Он не сразу понял, но запомнил. Я видела это в его глазах.
Дети не всегда сразу понимают смысл сказанного. Зато потом они годами помнят наши слова.
***
На завтрак были макароны с сыром. Не потому что хотелось, а потому что сыр нужно было доесть. Он уже подсох по краям, но если потереть, то нормально.
Юля резала огурец. Света считала на телефоне, сколько денег осталось до конца недели. Мама мыла кружки, хотя я ей сказала, что не нужно.
— Руки заняты — голова меньше думает, — пробормотала она.
Я открыла банковское приложение. Баланс был почти нулевым. Коммунальные платежи светились красным. Так же выделялся счёт Димы за кружки. Юрист прислала документ. Марина Сергеевна написала: «Если сегодня не будет отчёта, передам задачи другому сотруднику».
Я смотрела на экран и размышляла: какая странная штука жизнь. У тебя дома ребёнка пытается утащить чужая тень, а работа всё равно требует отчёт. Картошка заканчивается, мусор нужно выносить, зубную пасту купить.
— Мам, — тихо сказал Димка, ковыряя макароны. — А если тот мальчик станет мной, я исчезну?
Ложка выпала из рук Светы. Юля закрыла глаза. Мама медленно поставила кружку на стол. Я села рядом с сыном.
— Нет, — ответила я.
— Откуда ты знаешь? — спросил он.
Хороший вопрос.
Взрослые слишком часто говорят «нет», когда не знают.
Я взяла его ладонь.
— Потому что я не дам.
— А если ты уснёшь?
Вот где было больно...
Он помнил. Мои провалы, сон после Толиного чая, бессознательную мать на диване — всё это он помнил.
Я наклонилась к нему:
— Теперь я не одна.
Он посмотрел на Юлю, на Свету, на бабушку. Затем перевел взгляд на завешенное зеркало в коридоре.
— А вторая мама? — спросил он.
— И она тоже, — ответила я.
Димка задумался.
— Тогда пусть она не спит, — сказал он.
На кухне воцарилась тишина. Вдруг на завешенном зеркале под простыней что-то тихо стукнуло. Раз. Как будто кто-то приложил ладонь с той стороны.
***
Мы пошли к психологу после обеда. Димка молчал всю дорогу, сидел у окна в маршрутке и рисовал пальцем по запотевшему стеклу. Я думала, что он рисует машинку, но потом увидела слово: «ЛИЦО». Я стерла его рукавом. Он посмотрел на меня и сказал:
— Он обидится.
— Пусть, — ответила я.
— Мам…
— Дим, нельзя всем нравиться, даже тем, кого жалко.
Он отвернулся. И тут я поняла: учить ребёнка границам — это не просто говорить красивые фразы. Это значит выдерживать, когда он может назвать тебя злой, заплакать или не понять. Но при этом не открывать свои границы.
Границы — это не жестокость, а инструкция, как не потерять самого себя.
Психолог встретила нас в зелёном свитере. На столе у неё стояли фигурки: домики, деревянные человечки и коробка с песком. Димка сразу взял фигурку мальчика без волос и без лица.
— Это он? — спросила психолог.
Димка кивнул.
— Чего он хочет сегодня?
— Быть мной.
— А ты хочешь?
— Нет.
— Тогда что можно сказать?
Димка сжал фигурку в руках. Его губы задрожали.
— Нет, — тихо сказал он.
— Громче, — попросила психолог.
— Нет, — повторил он чуть громче.
— Ещё, — настаивала она.
— Нет! — крикнул Димка так, что я вздрогнула. А потом он заплакал.
Психолог не спешила утешать его. Она просто села рядом, протянула салфетку. Димка сам взял её, вытер нос и тихо спросил:
— Я не плохой, если не пускаю?
Психолог ответила мягко:
— Нет. Ты просто живой.
Я отвернулась к окну, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.
***
Психолог попросила меня остаться на минуту. Димка с мамой вышли в коридор. Юля ждала у регистратуры. Света дома варила суп. У нас появилось расписание, как в военном штабе: кто у двери, кто с ребёнком, кто с документами, кто готовит.
Психолог закрыла блокнот:
— Ольга, не думайте, что мальчик станет вашим вторым мужем.
— Что вы имеете в виду?
— Вы боитесь, что Дима повторит судьбу отца. Это естественно. Но если вы увидите в нём будущего Толика, он это почувствует.
Я крепко сжала сумку.
— Я не вижу, — тихо произнесла я.
Она посмотрела на меня спокойно.
— Вы боитесь увидеть, — сказала она.
Я хотела возразить, но не смогла. Потому что это была правда.
Когда Димка сердился, я иногда замечала в его голосе отголоски Толика. Когда он говорил: «Ты злая», у меня внутри всё сжималось. Когда он требовал сырник, я вспоминала о лишней тарелке. Я боялась собственного сына. Не всегда. Но на короткие мгновения этот страх охватывал меня. И от этого мне становилось стыдно.
— Что делать? — спросила я.
— Разделять, — ответил он. — Дима — ребёнок. Толик — взрослый. Мальчик без лица — это чужая боль. Никому из них нельзя отдавать чужое лицо.
— А если он просит?
— Не всё, о чём просит боль, стоит давать.
Я запомнила это. Очень хорошо.
***
Дома нас ждал неприятный сюрприз. Письмо из суда. Толик подал заявление об определении порядка общения с сыном и жалобу на то, что я ограничиваю его отцовские права.
Я читала и чувствовала, как кровь стучит в висках. «Мать находится под влиянием посторонних женщин...» Посторонних? Юля? Света? Моя мама?
Те, кто кормил моего ребёнка супом, в то время как его отец подделывал подписи...
— Формирует у ребёнка страх перед отцом...
— Да.
— Конечно.
— Это я сформировала. Не чай. Не садик. Не женщина с моим лицом.
— Прошу обязать мать не чинить препятствий...
— Препятствия, — повторила Юля, — вот как называется закрытая дверь. Она выругалась.
Света сказала:
— Он не остановится.
Мама достала из холодильника котлеты:
— Сначала ужин, потом дела.
— Мам, ну пожалуйста!
— Что «мам»? На голодный желудок и дела не делаются, и в суде проиграешь.
Мы ели. Котлеты, гречку, солёные огурцы. Димка макал хлеб в подливу. По телевизору у соседей орали футболисты. Где-то капала вода. Жизнь шла своим чередом.
И вдруг в этой рутине появилась бумага, которая могла нарушить мой покой.
Продолжение следует..
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️
🎀Не настаиваю, но вдруг захотите порадовать автора. Оставляю на всякий случай ссылочку и номер карты: 2200 7019 2291 1919.