Моя вторая жизнь в стекле

Утром я сварила овсянку — обычную, комковатую, на воде, потому что закончилось молоко. Димка взглянул в тарелку и скривился. — Невкусно, — сказал он. — Знаю, — ответил его друг. — Тогда зачем ты это сварила? — Гречки мало, а деньги придут только в пятницу. Димка вздохнул, покачал головой и начал есть. Нормальная жизнь вернулась, но в самом неприглядном виде. Овсянка, квитанция за свет, пакет с мусором, который никто не вынес. Марина Сергеевна прислала сообщение: «Ольга, жду правки до 12». Я едва не рассмеялась...

Нину Павловну всё-таки разбудили. Мама включила громкую связь и поднесла телефон к двери, но отошла в сторону, будто опасалась, что голос старухи откроет что-то важное. В трубке зашуршало. Кто-то кашлянул. А потом раздался слабый, испуганный голос: — Оля? Я сглотнула. — Нина Павловна, он у нас, Толик. И мальчик тоже. На той стороне воцарилась такая тишина, что я услышала, как на кухне капает кран: кап, кап, кап. Потом Нина Павловна сказала: — Поднесите телефон к двери. Я взяла телефон и шагнула ближе, но не вплотную...

Я поняла, что за дверью не мой бывший муж, когда услышала его голос. Он просил вернуть сына, но говорил, как пятилетний ребёнок. Взрослый Толик молчал, а маленький просил и ждал... Шаги на лестничной площадке стихли. В подъезде загорелась лампочка, но свет вдруг стал тусклым и быстро погас. За дверью взрослый Толик сказал: — Оля, открой. Я пришёл забрать сына. И тут же добавил детским голосом: — Не её сына. Моего. Димка сидел на кровати и внимательно смотрел в темноту коридора. Его глаза были широко открыты, а сам он напряжён...

Через мгновение из-за угла появился его адвокат. В руках он держал телефон, камера на котором была включена. Толик спокойно обернулся к нему: — Снял? Адвокат кивнул. Вдруг Света закричала: — Ах ты… Юрист подбежала к ней: — Светлана, Ольга! Я стояла, чувствуя, как меня снова могут записать в сумасшедшие. Одной пощёчиной. Одной секундой. Толик улыбнулся с торжествующим видом. Но внезапно его улыбка исчезла. Он посмотрел мне за спину и побледнел. Я обернулась. У стеклянной двери суда стоял мальчик без лица...

Форточка была закрыта, окно тоже, дверь заперта... Но холод полз по полу, словно вода. Мама медленно повернулась ко мне. Юля перестала резать хлеб. Света подняла глаза. А Димка тихо сказал: — Я большой. Уберу сам. Он спрыгнул со стула, схватил тряпку и принялся вытирать молоко. Делал это слишком усердно и молча, как взрослый. Как я когда-то. Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Дим, стой, — сказала я, но он не остановился. — Я сам, — ответил он. — Нет, — возразила я. — Я должен, — произнес он...

Утром я осознала: хуже открытой двери может быть только форточка в детской. Димка спал под одеялом, но на подоконнике виднелся мокрый след маленькой босой ноги. Я замерла, не дыша. Форточка была приоткрыта на пару сантиметров. Штора слегка колыхалась. На улице занимался серый рассвет. Четвёртый этаж. Внизу дворник счищал мокрый снег лопатой. А у нас на подоконнике — след. Маленький, детский. И рядом ещё один, уже внутри комнаты. Будто кто-то пришёл, остановился и стоял. — Оля… — послышался шёпот Юли за моей спиной...