Вечером позвонила Нина Павловна из дома престарелых. Голос у неё был слабый, но внятный, чёткий.
— Оля? — спросила она.
— Да, Нина Павловна, — ответила я.
— Он приезжал, — сказала она.
Я встала.
— Кто? — спросила я.
— Толя, — ответила она.
Юля подняла голову от телефона, мама выключила воду.
— Что он сделал? — спросила я.
— Кричал. Говорил, что я всё испортила. Что вы теперь думаете, будто он плохой.
Я молчала.
— А потом плакал. Как маленький. Сидел на моей кровати и спрашивал, почему я его оставила.
Жалость вновь шевельнулась внутри меня. Опасная, тёплая и почти материнская.
Кажется, Нина Павловна уловила мои мысли:
— Не жалейте его вместо своего сына, — сказала она.
Я закрыла глаза.
— Я стараюсь, — ответила я.
— Он взрослый, Оля, — продолжала она. — Я тоже поздно это поняла.
Она закашлялась, и я ждала.
— Я дала ему прочитать письма, — сказала она. — Те, что остались в копиях.
— И? — спросила я.
— Он сказал, что я вру, — ответила она.
Правда часто приходит слишком поздно, и тогда её легче назвать ложью.
— Но мальчик… — Нина Павловна заговорила тише. — Он был там, рядом.
Я похолодела.
— Вы его видели?
— В стекле шкафа. Маленький, без лица. Стоял за Толей. А потом Толя сказал, что я вру, и мальчик отвернулся.
— Что это значит?
Нина Павловна долго молчала.
— Не знаю, — наконец сказала она. — Но мне кажется, он больше не хочет быть Толей.
По моей коже пробежали мурашки.
— А кем?
Трубка зашуршала.
Старушка, кажется, прикрыла телефон ладонью.
— Он ищет того, кто не отвергнет его, — прошептала она.
Связь оборвалась.
***
Ночью Димка снова рисовал. Я не спала, сидела на кухне с ноутбуком, делала отчёт для работы. Строки таблицы расплывались, цифры прыгали. В голове крутились мысли о суде, Нине Павловне, психологе, счетах. И фраза: «Он больше не хочет быть Толей». На кухне пахло остывающим рыбным супом. Мама спала в Димкиной комнате, Юля — на диване, Света — на раскладушке. Я думала, все давно уже спят.
Я услышала карандаш. Шурх. Шурх. Шурх. Вышла в коридор. Дверь Димкиной комнаты тонула в темноте, но из-под неё пробивалась узкая полоска света. Я открыла дверь.
Димка сидел на полу, перед ним лежали листы бумаги, много листов. На каждом — лица: мои, Юлины, Светины, бабушкины, Нины Павловны. Толика. И его собственное. Только у его лица глаза были перечёркнуты.
— Димка…
Он поднял голову.
— Я выбираю, какое лицо ему дать.
Я опустилась рядом.
— Никакое, — сказала я твёрдо.
— Но он сказал, если не дам, он останется.
— Пусть остаётся, — отрезала я.
Димка заплакал.
— Я не хочу, чтобы он оставался!
Я взяла листы и отодвинула их подальше.
Он бросился за ними, но я остановила его.
— Нельзя! Он будет ещё больше злиться!
— Дим, послушай меня.
— Мам, ты не понимаешь! — выкрикнул он, сжимая кулаки. — Он говорит, если я дам ему своё лицо, он уйдёт, но я всё равно останусь. Только немного другим.
Моё сердце сжалось от тревоги.
— Каким другим? — спросила я, стараясь говорить спокойно.
Димка ответил тихо, почти шёпотом:
— Смелым, как папа.
Я опустилась на детский ковёр с дорогами и игрушечными машинками. В груди вдруг вспыхнула такая ярость, что страх отступил.
Смелостью он называл всё, что ему казалось проявлением силы.
Кричать — смелость. Давить — смелость. Брать чужое — смелость. Плакать у двери, чтобы открыли, — тоже смелость. Но это не так!
Я взяла Димку за плечи.
— Папа не смелый, — сказала я.
Он замер.
— Но он не боится, — возразил удивлённо Димка.
— Боится. Очень. Поэтому делает больно другим.
Димка посмотрел на меня.
— А кто тогда смелый? — спросил он.
Я болезненно сглотнула.
— Тот, кто боится, но всё равно не делает больно, — ответила я.
Он замолчал, подумал. Затем тихо спросил:
— Могу я стать таким?
— Ты уже им стал.
В этот момент лампочка в комнате тускло мигнула. Раз. Второй. Третий. На окне, завешенном простынёй, вдруг появились маленькие пальцы. С той стороны.
***
Утром случилось то, чего я не ожидала. Позвонила Ирина.
— Ольга, вы сидите? — спросила она.
— Что случилось? — удивилась я.
— Анатолий написал явку с повинной по поводу таблеток, — сообщила она.
Я села на табуретку.
— Что? — переспросила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Юля замерла с ножом над хлебом, мама перестала мешать кашу.
— Признался, что давал вам этот препарат, — продолжила Ирина. — Говорит, хотел, чтобы вы «отдохнули» и «не устраивали истерик».
Я не могла произнести ни слова. В голове было пусто.
— Почему он это сделал? — наконец выдавила я.
Ирина вздохнула.
— Говорит, что ночью к нему приходил мальчик. Сел на кровать и сказал: «Верни её сон».
У меня по спине пробежал холод.
— Где он сейчас?
— В отделении. Он плачет, потом злится, потом снова плачет. Требует увидеть сына.
— Я не могу этого допустить.
— Я так ему и сказала.
Наступила пауза.
— Ольга, признание важно для дела, но будьте осторожны. Он может передумать, заявить, что его вынудили и он был не в себе.
— Я понимаю.
— И ещё. Он просил передать вам одну фразу.
Я закрыла глаза.
— Какую?
Ирина помолчала.
— «Мальчик теперь знает, кто украл его лицо».
Я медленно подняла взгляд и посмотрела на зеркало, занавешенное тканью. Простыня висела ровно и неподвижно. Но под ней, у самого края, кто-то стоял и дышал. Ткань едва заметно колебалась.
***
После признания Толика на бумаге стало легче. Но в жизни легче не стало.
Юрист сказала:
— Это меняет дело, но расслабляться нельзя.
Опека заявила:
— До выяснения обстоятельств встречи только в присутствии специалистов.
Марина Сергеевна написала: «Отчёт получила. Есть замечания».
Я чуть не рассмеялась, у всех свои замечания. Жизнь тоже часто делала мне их, но впервые я не бросилась всё исправлять.
Я сварила борщ по-настоящему: с капустой, зажаркой и чесноком. Мама заметила:
— Пересолила.
— Зато наконец-то сама приготовила, — ответила я.
Юля принесла сметану, Света купила хлеб, а Димка накрывал на стол. Он достал четыре ложки, затем пятую. Я напряглась, но он быстро объяснил:
— Это для Нины Павловны? Завтра повезём ей борщ?
Я вздохнула с облегчением.
— Повезём, — сказала я.
Пятую ложку оставили. Не тарелку, ложку. Для живого человека, а не для пустоты. На кухне стало почти спокойно. Почти.
***
Вечером мы решили снять простыни с зеркал.
Не сразу. Сначала с маленького в коридоре. Мама сказала:
— Хватит жить как на поминках.
Юля держала Димку за руку, Света стояла рядом с телефоном. Я сняла скотч, простыня упала, и в зеркале отразились мы: уставшие, помятые, но живые. Ни мальчика, ни женщины без лица.
Димка сделал шаг вперёд, посмотрел на себя, потрогал щёку:
— Моё?
— Твоё, — ответила я.
Он улыбнулся, и зеркало запотело — не всё, а только угол. Там появились буквы: кривые, детские.
«А моё где?»
Димка отступил. Юля крепко взяла меня за руку.
— Господи… — прошептала мама.
И тут я осознала. Он больше не просил лицо Димы, он искал своё. Но его лица уже не было у Нины Павловны, не у Толика, не у нас.
Его украли не одним поступком. Его стирали годами: криками, ложью, позором, молчанием. И теперь он бродил по чужим домам, примерял чужие лица, потому что своё не помнил.
Мне стало его безумно жаль. До боли. Но я уже знала: жалость — это не ключ.
Я подошла к зеркалу.
— Твоё лицо не у моего сына.
Буквы дрогнули, словно их задел ветер.
— И не у меня.
Новая строчка: «У кого?»
Я задумалась о Толике. О взрослом мужчине, признавшемся не из раскаяния, а из страха. О маленьком Толе, которого когда-то не защитили. О Нине Павловне, обещавшей вернуть через неделю, но потерявшей навсегда. О Димке, ночью спрашивавшем, исчезнет ли он.
— У того, кто должен вернуть, — произнесла я. — У взрослого Толика.
Зеркало потемнело, словно поглощая свет.
Димка тихо спросил:
— Он отдаст?
Я не ответила. Не знала ответа.
Продолжение следует..
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️
🎀Не настаиваю, но вдруг захотите порадовать автора. Оставляю на всякий случай ссылочку и номер карты: 2200 7019 2291 1919.