Через неделю после отъезда Мезенцевых в Верхние Липяги пришла почта. Михеич принес конверт с сургучной печатью, дрожащими руками подал письмо Николаю Павловичу.
- Барин, вам, - сказал он, кланяясь.
Хованцев вскрыл. Читал долго. Перечитал несколько раз. Это был всего лишь акт о ревизии, которую проводил Сергей Андреевич. Там было все просто замечательно, никаких поправок. Все утверждено в губернии. Даже копеечного штрафа не последовало. А чего уж там греха таить, Хованцев знал, что много грешков за ним водится. Только верный Михеич все как надо подправил, не придерешься.
Не сам акт взволновал помещика, а подпись проверяющего ревизора “Андрей Сергеевич Мезенцев”. Лицо Хованцева медленно менялось. от любопытства к удивлению, от удивления к тревоге, от тревоги к глухому гневу. Как он мог не обратить внимания на это раньше. Как обахмурило его. И Михеич, он то чего молчал. Ни словом не обмолвился. Ушлый мужик, он не мог не заметить.
- Михеич, - позвал он тихо, но так, что у того подкосились ноги. - Ты знал?
- Что, батюшка?
Николай Павлович аж привстал со своего кресла, стукнул по столу так, что зеленая чернильница подпрыгнула.
- Чего? Что Мезенцев этот, Андрей Сергеевич, сын Сергея Ивановича Мезенцева? Того самого, кто погубил моего отца? То-то он про папеньку только обмолвился.
Михеич побледнел и рухнул на колени.
- Барин! Я догадывался. Фамилия одна. Но не был уверен. Я уж и забыл, как того Мезенцева звали. Батюшка получается нашего ревизора. А когда он бумаги так дотошно проверял, я испугался. Подумал, может, однофамильцы. Простите, барин. Не гневайтесь на старика.
- Встань, - приказал Хованцев. - И рассказывай всё, что знаешь про эту семейную историю. Без утайки. Я то молодой тогда был. Гусар, ветер в голове.
Михеич поднялся, вытер пот со лба и начал, запинаясь.
- Дело было, барин, тридцать лет назад. Ваш батюшка, Павел Андреевич, тяжбу вёл с соседом, Сергеем Ивановичем Мезенцевым за спорные луга и лесную дачу. Тяжба шла не первый год, но перевес был на стороне Хованцева, он имел связи в губернии, дарил подарки, ублажал чиновников. А Мезенцев, человек не богатый, но упрямый тогда пошёл ва-банк. Написал донос в Петербург. Будто бы Павел Андреевич укрывает беглых крестьян, налоги не платит и оказывает неуважение к высочайшей особе. При царе Николае Павловиче такие доносы, сами знаете, имели вес. Приехала ревизия. Нашли мелкие нарушения и раздули в целое дело. Ваш батюшка не выдержал позора. С ним удар случился, отнялись рука и нога. Через год он преставился. А Сергей Иванович Мезенцев пожил еще, только дело то все одно он не выиграл. Луга и дача лесная вашему батюшке отошли. Время прошло и Мезенцев отошел в мир иной. Говорили что от чахотки. А может, от угрызений совести. Ведь как не крути, а не будь того доноса, пожил бы еще ваш батюшка.
- И ты все время молчал? - прошептал Хованцев. Шепот тот был страшнее самого громкого крика.
- Боялся, барин! Вы б в гневе Бог знает что сделали. А дети их , Андрей Сергеевич и Варвара Сергеевна, они ж не виноваты. Андрей Сергеевич человек сухой, по бумагам. Он не мстить приехал, он служить приехал. А сестра его, Варвара Сергеевна , та вообще ни при чём. Я подслушал: она ночью в саду плакала и шепталась с братом. Говорила тихонько, да все ночью слышно.
- Батюшка, Сергей Иванович, зачем он это сделал? Из-за той истории мы теперь бедные, а Хованцевы нас врагами считают.
- Отступись, Варя. Мы-то не виноваты. Нас еще в ту пору на белом свете не было. А что бедные, так судьба наша такая. Не гневи Бога. Посмотри, как холопы живут. А мы с тобой вольные люди.
Хованцев слушал, потом долго смотрел в окно. Потом сказал.
- Значит, дети за отца не в ответе. Но осадок остался. И проверял он меня, ох как проверял. Искал, нет ли нарушений. Не нашёл. Слава Богу.
- Слава Богу, - перекрестился Михеич.
- А Бог тут причём? - усмехнулся Хованцев. Тут моя хитрость. И твоя, Михеич, потому что ты бумаги вовремя поправил.
Михеич промолчал, съежившись.
В ту же ночь на постоялом дворе в уездном городе Варвара Сергеевна Мезенцева писала письмо своей старой няньке Анне Васильевне, которая жила приживалкой в имении дальних родственников.
“Милая Анна Васильевна, - писала Варвара. - Мы вернулись. Проверка прошла гладко, Хованцев чист. Но я узнала кое-что. У него есть внебрачная дочь Анфиса. И он её знать не хочет, хотя недавно привёз её мать из дальней деревни. Зачем, не пойму.
Вы ведь помните, няня, как батюшка наш, Сергей Иванович, каялся перед тем как уйти на тот свет.. Говорил, что не того он погубил, себя погубил. Хованцев был горд, но не злобен. А батюшка злобен и мелочен. Может, нам теперь этот грех отмаливать?
Я хочу помочь этой Анфисе. Хотя бы добрым словом. Что скажете?”
Анна Васильевна, получив письмо, покачала головой. Она знала больше, чем писала Варвара. Гораздо больше. За пятьсот вёрст от уездного города, в деревне под Орлом, Анна Васильевна сидела на завалинке, грызла семечки и вспоминала.
За два года до начала той тяжбы, Павел Хованцев гостил у Мезенцевых. Сергей Иванович принимал его как друга, про какие-то раздоры тогда и речи не было.
Между Хованцевым и Софьей Павловной, женой Мезенцева, матерью Андрея и Варвары, пробежала искра. Мимолетная, ни к чему не обязывающая. Не любовь, не связь, а так один вечер в саду. Они поджидали Сергея Ивановича, который уехал в город по делам. Один поцелуй в беседке , тихий, почти невинный, в щечку. От скуки? От жары? Кто ж разберёт.
Но этот поцелуй увидел сам Сергей Иванович, вернувшийся раньше времени. Он тогда промолчал, словом не обмолвился. Но запомнил. И через два года, когда началась тяжба, он вспомнил. И добавил в донос строку о развратных наклонностях Хованцева.
Павел Андреевич об этом не знал. Думал, донос касался только хозяйства. А оказалось еще и личное. И именно этот укол ускорил уход Павла Андреевича.
Конечно, дети, Андрей и Варвара,, тоже ничего не знали. А Анна Васильевна знала. И молчала все эти годы. Старые люди умеют хранить чужие тайны..
- Сказать или нет? - думала старуха. - Варвара добрая, но гордая. Узнает, еще скандалить надумает. Андрей человек служивый, ему такие тайны ни к чему. Промолчу. Бог рассудит. Столько времени прошло. Чего старое ворошить. И так всем им тяжело. И ни того, ни другого уж нет на этом свете.
На следующий день Хованцев позвал жену.
- Садись, Лизавета. Разговор есть.
Она села бледная, сложила руки на коленях. Николай Павлович начал ее расспрашивать о том, как ей показались Мезенцевы, ревизор и его сестра. Елизавета не понимала, к чему этот разговор начался. Отвечала все, как думала.
- Милые люди, Николай Павлович. Машенька наша с Варварой даже подружилась.
- Их отец, Сергей Иванович, погубил моего отца. Доносом.
Елизавета Гавриловна вздрогнула. Она слышала эту историю от других людей, но муж никогда о ней не говорил.
- И теперь сын приехал в наш дом. Что думаешь? Зачем он приезжал.
- Вы хотите им отомстить? - тихо спросила она.
- Нет, - неожиданно ответил Хованцев. - Я хочу понять: знает ли он? И если знает, простил ли. Или прикинулся, что ничего не знает.
- А вы? - осмелилась спросить жена.- — Вы простили?
Хованцев долго молчал. Потом ответил задумчиво.
- Не знаю. Стар я для мести. И устал. Но обида, она в костях сидит. Как ревматизм. То затихает, то ломит.
Он встал, подошёл к окну. Внизу Фиска вешала бельё на верёвку, грубое, серое, в заплатах. Рядом Грунька подавала прищепки.
- Посмотри на них, - сказал он. - Им всё равно, кто кому доносил. Им нужно, чтобы их не били и кормили. А мы, мы все в прошлом живём.
Елизавета Гавриловна встала, подошла к мужу, положила руку на плечо впервые за много лет.
- Николай Павлович, - сказала она. - Вы можете быть добрым. Когда не злитесь.
- Могу, - усмехнулся он. - Но редко. Добрым тяжело быть. Сожрут быстро.
Так они и стояли, барин и его тихая жена, глядя на закат, на пруд, на карасей, золотившихся в тихой воде.
Ночью Анфиса вышла на пруд. Не спалось, хоть и наработалась за день.. Села на мостки, опустила ноги в тёплую воду, скользкую от ряски. Карась ткнулся носом в пятку и уплыл.
- Вот вы тут, рыбы, не боитесь, - прошептала Фиска. - А мы боимся. Боимся всего.
Фиска побултыхала ногами в теплой воде. Вода качнулась, отразила луну, и вдруг Фиске почудилось, что в отражении стоит не она, а Маша. В белом платье, с ее лицом, но с чужими, спокойными глазами.
- Померещилось, - прошептала Анфиса и перекрестилась.
Пошла в избу. Мать спала, свернувшись калачиком. Грунька притулилась под боком. Фиска легла рядом, прикрыла всех своей рваной шубейкой.
- Будь что будет, - прошептала она и заснула.
А в пруду караси всё плескались к перемене погоды. Или к перемене судьбы.