Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 69
Ночь прошла в тяжёлом, рваном полусне. Доктор Званцева просыпалась каждый час: то от тихого всхлипа дочери, то от мыслей, которые никак не желали утихать, кружили по одному и тому же кругу и не давали покоя. Она ворочалась, смотрела в потолок, слушала тишину дома. Муж ушёл спать в гостиную сам – бросил коротко: «Мне нужно подумать», взял подушку и вышел, не попрощавшись на ночь. Дверь закрылась тихо, почти бесшумно, что было почему-то хуже любого хлопка. Мария не стала его удерживать.
Валентина Павловна вернулась около одиннадцати. Скрипнула входная дверь, прошлепали тапочки по коридору, щёлкнул замок в её комнате. Доктор Званцева лежала в темноте, слушала, как затихает дом и пространство вокруг, и ждала, когда наконец кончится эта бесконечная ночь. Здесь, в отличие от города, к которому она привыкла, было невероятно тихо. Ни постоянного низкого гула, ни шума автомобилей, ни шагов, ни лая собак или кошачьих воплей. Полная тишина, даже птиц не слышно. Это радовало и одновременно немного тревожило: слишком непривычно.
Утром свекровь уже сидела за столом – неподвижная, уставившаяся в кружку с крепким чаем, и по всему её виду было понятно, что она тоже не спала. Впервые за четыре дня на плите не было пресловутой каши, которая Званцевой уже стояла поперёк горла. Не из-за того, что это блюдо она терпеть не могла, а просто… ну сколько можно есть одно и то же! Даже домашним питомцам требуется разнообразие.
Доктор Береговой стоял у окна с бокалом кофе в руке и смотрел во двор, не оборачиваясь, и в его неподвижности было что-то такое, что его супруга предпочла бы не нарушать тишину первой, но всё же поступила так: безмолвие среди людей показалось невыносимым.
– Доброе утро, семья, – произнесла она, добавив самую чуточку иронии.
Никто не ответил. Даже Данила.
Завтрак прошёл молча. Анна чувствовала общее напряжение – капризничала, отворачивалась от груди, хныкала без видимой причины, и Званцева качала её, ела без аппетита и думала только об одном: что будет вечером. Без десяти девять Береговой поднялся из-за стола и стал собираться на работу. У двери остановился, не оборачиваясь, и голос его прозвучал глухо, почти устало.
– Мам, вечером поговорим.
Двигатель автомобиля во дворе завёлся и затих вдали. Доктор Званцева и Валентина Павловна остались вдвоём – за одним столом, с задремавшей на руках Анной и остывшим чаем, который никто не собирался допивать. Свекровь помолчала ещё немного, потом встала и ушла к себе – беззвучно, словно хотела занять как можно меньше места в этом доме. Мария смотрела ей вслед и думала о том, как странно устроена совместная жизнь, когда два совершенно чужих друг другу существа вынуждены делить пространство, воздух и одного мужчину на двоих.
***
Береговой вернулся раньше обычного – без семи семь. Доктор Званцева услышала, как во дворе хлопнула дверца машины, как повернулся ключ в замке, и что-то внутри сжалось в ожидании того, что сейчас начнётся. Данила разулся в прихожей, повесил куртку, прошёл по коридору и остановился у двери материнской комнаты. Постучал – негромко, но так, что не расслышать было невозможно.
– Мам, можно к тебе?
За дверью что-то зашуршало, потом послышалось короткое «да», и он вошёл. Прикрыл дверь за собой, но не до конца.
Валентина Павловна сидела на краю кровати, прямая и настороженная, как перед врачебным осмотром, которого боишься, но избежать уже невозможно. Доктор Береговой придвинул стул, сел напротив, лицом к лицу, и это было не столько жёстко, сколько серьёзно, по-взрослому, без лазеек и отступлений.
– Мам, – начал он голосом, который она, пожалуй, слышала впервые – тяжёлым, ровным, без единой трещины. – Я тебя люблю, ты моя мать, и это никогда не изменится. Но то, что ты устроила вчера, было за всякой гранью.
– Я ничего не устраивала, – тихо возразила она. – Сказала про окно, потому что волновалась за ребёнка.
– Ты солгала про окно, и я это знаю, – ответил он без злобы, но и без тени сомнения. – Моя жена закрыла его, я ей верю. Если ты будешь лгать про такие вещи, я перестану верить тебе вообще, и в этом будешь виновата только ты одна.
Валентина Павловна вздрогнула, будто её ударили.
– Родной сын родной матери не верит? – спросила она, и в голосе её Данила расслышал не столько обиду, сколько страх.
– Я верю фактам, – ответил он, и в его спокойствии было больше твёрдости, чем в любом крике. – А факты таковы: моя жена – педиатр, хороший врач, она знает, что делать с собственным ребёнком, и твоё дело – это уважать, а не оспаривать при каждом удобном случае.
– Но я старше и опытнее, столько детей прошли через мои руки…
– В садике, – перебил Данила негромко, но так, что она осеклась на полуслове. – За зарплату. Это была твоя работа. Анна – не работа. Это наша дочь, и твоя задача здесь – не командовать подчинёнными, а помогать тогда, когда об этом просят. Ты для этого сюда приехала или для того, чтобы выяснять, кто в этом доме главный?
Валентина Павловна долго молчала, глядя куда-то мимо сына.
– Я для того, чтобы быть нужной, – сказала она наконец совсем тихо.
– Тогда будь нужной по-настоящему, – сказал доктор Береговой, и голос его немного потеплел – ровно настолько, чтобы смягчить напряжение диалога. – Не лезь с советами туда, куда не просят. Не проверяй каждые пять минут, закрыто ли окно и не совершена ли ещё одна, по твоему исключительно мнению, ошибка в воспитании внучки. Не вставай в шесть утра варить кашу, которую никто не заказывал. Поспи нормально, погуляй, помоги когда попросят – а тебя попросят, можешь не сомневаться.
– А если ошибусь? Если сделаю что-то не так?
– Тогда тебе об этом скажут спокойно, без скандала. Но когда ты сама устраиваешь разборки, Анна просыпается и пугается. Ты хочешь, чтобы внучка тебя боялась? Или чтобы мы не выдержали и указали тебе на дверь?
Валентина Павловна заплакала – тихо, без причитаний, закрыв лицо руками, и в этом было что-то такое, отчего у доктора Берегового в груди шевельнулась жалость.
– Я не хочу, чтобы она меня боялась, – прошептала она. – Я её люблю.
– Знаю, мам. Но любовь бывает разная, и та, что душит, – это уже не любовь. Ты меня поняла?
– Поняла, – сказала она еле слышно.
– Тогда договорились. – Доктор Береговой встал, и в движении его не было ни торжества, ни облегчения – только усталость. – Я хочу, чтобы в этом доме было тихо и хорошо. Чтобы Анна росла спокойно. Чтобы никто ни на кого не кричал. Если ты готова жить по этим правилам – оставайся. Если нет, я сам отвезу твои вещи и тебя вместе с ними. Не моя жена – я. Выбор за тобой.
Он вышел, прикрыв дверь. Валентина Павловна осталась сидеть на краю кровати – неподвижная, с заплаканным лицом и руками, сложенными на коленях, печально смотрела в окно.
***
Доктор Береговой зашёл в спальню и посмотрел на жену. Взгляд его был тяжёлым, но уже другим – не потерянным, а собранным, как у хирурга после сложной операции, которая прошла так, как должна была, но легче от этого не стало, потому что ещё непонятно, как организм пациента отреагирует на вмешательство.
Данила подошёл, наклонился к Анне на руках супруги, осторожно уткнулся лицом в макушку дочери, и так простоял несколько секунд – молча, вдыхая молочный аромат.
– Прости меня, – сказал он наконец шёпотом, обращаясь к жене. – Я должен был поговорить с ней раньше. Ещё до того, как она приехала. Думал, мама сама поймёт, как правильно с нами сосуществовать. Поддался на её рассказы о том, какой она опытный педагог. Оказалось, всё совсем не так.
– Люди не меняются, – тихо сказала доктор Званцева.
– Знаю. Но они могут научиться себя вести, если поставить им условия. Я так и сделал. Посмотрим, что будет дальше.
– Посмотрим. Но особой надежды на улучшение у меня нет. Уж прости.
Береговой только тяжело вздохнул.
***
Дальше целых три дня было тихо. Валентина Павловна не вставала в шесть утра. Она выходила на кухню к девяти, тихо здоровалась и садилась пить чай – без каши, без советов, без многоумных разговоров про воспитание детей, которые прежде занимали в этом доме больше места, чем мебель. Она принялась, с разрешения Марии, готовить им ужин. Однажды сварила куриный суп, в другой раз потушила картошку с мясом, и доктор Званцева ела и нахваливала, притом искренне. Свекровь, оказывается, умела готовить не только пресловутую кашу.
Валентина Павловна перестала заходить в супружескую спальню без стука. Однажды спросила, не нужна ли помощь с купанием Анны. Доктор Званцева разрешила, и они вместе искупали девочку – молча, но слаженно, как два человека, которые ещё не стали близкими, но уже перестали быть врагами. Анна улыбалась, плескалась, хватала бабушку за палец, и Валентина Павловна впервые за все эти дни, по-настоящему, без актёрства радовалась общению с внучкой.
Но напряжение не уходило. Оно тлело где-то под поверхностью, как угли, которые кажутся погасшими, но достаточно одного дуновения, и займётся пламя.
И дуновение случилось.
***
В субботу утром приехала Элли Печерская.
Доктор Званцева ждала лучшую подругу с нетерпением, какого давно не испытывала. После недели в осаждённой крепости ей отчаянно хотелось живого, родного разговора – с человеком, перед которым не нужно ничего доказывать и ничего изображать. Элли привезла корзинку с клубникой – своей, с участка, первой в этом году, и букет пионов, от которых в прихожей сразу запахло летом.
– Как у вас тут просторно! – сказала она, оглядывая двор. – Что сажать планируете?
– Пока думаем, – ответила доктор Званцева, осторожно обнимая подругу, чтобы случайно не задеть её живот. – Когда тебе рожать?
– Через пару недель. Ты выглядишь уставшей, – тихо сказала Элли, глядя на Званцеву. – Что случилось?
Мария рассказала всё – про кашу, про окно, про скандал, про ночь на крыльце, про разговор мужа с матерью. Говорила тихо, в спальне, пока Анна спала. Элли слушала не перебивая, и чем дальше, тем мрачнее становилось её лицо.
– Это серьёзно, – сказала она, когда подруга замолчала. – Очень. Ты как вообще на это согласилась? Я имею в виду пустить к себе свекровь?
– Данила просил.
– Ну и что? Муж просит – не значит, что нужно соглашаться на всё подряд. Это твой дом, семья и ребёнок. Ты доктор Званцева, тебя в отделении беспрекословно слушаются, а тут какая-то свекровь с манной кашей диктует условия.
Мария горько усмехнулась:
– В операционной и дома – совсем разные вещи.
– Вот именно. Дома ты имеешь право на покой. И если она не умеет себя вести – пусть уезжает.
В дверь постучали. Доктор Береговой заглянул в спальню, поздоровался с Элли и, повернувшись к жене, сказал, что мать зовёт к обеду. Печерская посмотрела на подругу, и Званцева сразу догадалась: подруга собиралась провести разведку боем.
***
Обед прошёл на удивление мирно. Валентина Павловна приготовила наваристый борщ и пирог с мясом и капустой, который ещё горячим стоял в середине стола. Элли говорила комплименты, свекровь краснела от удовольствия и отмахивалась, говоря, что готовить особо не умеет.
– Данила маленький был – я вечно на работе пропадала, – призналась она. – Он у меня с пяти лет сам себе яичницу жарил.
– А наша Маша в детстве была любимицей, – улыбнулась Элли. – Выросла в любви и заботе. Её тётка страшно баловала! Не имелось во всём Питере такой вещи, которую бы ей не покупали.
Сказано было нейтрально, даже тепло. Но Валентина Павловна почему-то помрачнела.
– Избалованная, значит, – сказала она, глядя в тарелку. – Я так и поняла.
– Я сказала не «избалованная», – поправила Элли, – а «любимая». Это разные вещи.
– Какая разница, – буркнула свекровь. – Вырастили принцессу, а теперь мой сын должен эту Несмеяну на руках носить.
Доктор Званцева почувствовала, как внутри поднимается волна жара. Она хотела что-то сказать, но Элли мягко, без повышения голоса опередила её:
– Валентина Павловна, ваш сын сам выбрал мою лучшую подругу. Никто его не заставлял и не уговаривал. И если он носит её на руках – значит, ему это нравится. За него можно не переживать.
– Я не переживаю…
– Вы боитесь, что он вас разлюбил, – перебила Печерская всё так же спокойно. – Давайте на чистоту. Вы боитесь, что она заняла ваше место. Но это не так – нельзя занять место матери, как нельзя занять место жены. Это разные места. Он любит вас обеих, и ему не нужно выбирать.
Валентина Павловна молчала долго. Потом вдруг поднялась из-за стола, и в движении её была такая усталость, что доктор Береговой невольно напрягся.
– Я прилягу, – сказала она ровно. – Спасибо за беседу, Эллина Родионовна.
И вышла, не дожидаясь ответа.
Доктор Береговой посмотрел на гостью с напряжённым лицом.
– Зачем? – спросил он тихо. – Мы только-только нашли общий язык.
– Кто-то должен был раскрыть ей глаза на очевидные вещи, – ответила Элли без тени раскаяния.
– Блин, лучше бы не надо…
***
Вечером, когда Элли уехала и Анна уснула, доктор Береговой снова постучался к матери. На этот раз доктор Званцева вышла в коридор и остановилась у приоткрытой двери. Она не пряталась – просто стояла, прислонившись к стене, и слушала. Валентина Павловна сидела у окна своей комнаты и смотрела в темноту.
– Мам, – начал доктор Береговой, садясь напротив. – Я хочу, чтобы ты жила с нами. Но не могу хотеть этого ценой покоя в доме.
– Я понимаю, – сказала Валентина Павловна.
– Ты сегодня обиделась на Элли.
– Она сказала правду, – ответила свекровь неожиданно. – Я боюсь, что ты меня разлюбил. Это так. Смешно, наверное, в моём возрасте.
Доктор Береговой помолчал.
– Не смешно, – сказал он наконец. – Но я не разлюбил, а просто вырос и обзавёлся своей семьёй. Даже сам папой стал.
– Я знаю. – Голос её был тихим, без надрыва. – Умом понимаю, а вот здесь, – она коснулась груди, – не всегда получается.
– Тогда давай договоримся ещё раз, – сказал он. – Последний. Если ты ещё раз повысишь голос на мою жену, устроишь что-то похожее на то, что было на прошлой неделе, – я сам отвезу тебя домой. У меня тогда не будет другого выхода.
Валентина Павловна кивнула.
– Ты поняла меня?
– Поняла, Данечка.
Он встал. Постоял секунду, глядя на мать, и вышел, прикрыл дверь и остановился рядом с женой.
– Ты как? – спросила она.
– Чувствую себя последним негодяем, – прозвучало в ответ.
– Ты защищал свою семью.
– Она совсем одна. У неё никого нет, кроме меня.
– Всё так, – сказала доктор Званцева. – Но ты не можешь быть для неё всем. У тебя есть мы.
Он кивнул и пошёл готовиться ко сну.
***
Утро наступило светлым и тихим. Валентина Павловна вышла на кухню в девять, поздоровалась, поставила чайник. Ни слова про вчерашнее – ни жалоб, ни слёз, ни взглядов исподлобья. Она подошла к Анне, которая лежала в переноске и сосредоточенно разглядывала свои крошечные рукавички-антицарапки, и негромко сказала:
– Здравствуй, внученька. Бабушка тебя любит.
Анна улыбнулась – беззубо, широко, доверчиво.
Доктор Званцева смотрела на эту сцену и не могла понять, что именно она видит – искреннее желание начать заново или просто передышку перед следующим раундом. Доктор Береговой стоял у окна с кружкой кофе и, поймав взгляд жены, едва заметно качнул головой. Мол, ты же видишь, всё хорошо.
Только Мария не собиралась расслабляться. Майский день за окном был светлым и тёплым, но в доме по-прежнему пахло грозой.