«Дима, только не кричи на меня, пожалуйста, я беременна, но это не твой ребенок», — эти слова Юля выпалила с порога, как только я открыл дверь квартиры.
Она стояла на коленях в коридоре. Прямо на грязном коврике, куда мы обычно скидывали уличную обувь. Размазывала слезы по лицу, тушь текла черными ручьями, и вцепилась мертвой хваткой в мои джинсы.
Я застыл с пакетами из супермаркета в руках. В одном лежала курица гриль, которую она любила, и бутылка дешевого «Джеймсона» — хотел выпить вечером один. В другом — стиральный порошок и ее любимые творожные сырки «Чудо».
Мы не спали вместе полгода.
Шесть месяцев. Она уверяла, что у нее серьезные проблемы по женской части. Врачи, анализы, свечи, таблетки. Категорический запрет на любую близость.
Я верил.
Даже белье ее стирал сам, чтобы она не напрягалась. Брал ночные смены на такси, чтобы оплатить очередного «светилу» в частной клинике.
И вот она на коленях выдает мне эту новость.
— Что ты сказала? — голос чужой, сиплый. Пакеты выпали из рук.
— Это всё Рома, — затараторила она, шмыгая носом и глотая сопли. — Мой начальник. Мы… на корпоративе напились, ну, ты же знаешь, как бывает…
Я не знал, как бывает. Я на корпоративах не пью, потому что я за рулем.
— А потом завертелось. Дима, я запуталась! Он такой… такой уверенный. Обещал золотые горы, говорил, что разведется. А когда я ему сказала про тест и две полоски, он просто заблокировал меня. Везде. И служба безопасности сказала, чтобы я написала по собственному.
Она подняла на меня мокрые красные глаза. И тогда я увидел страх. Мелкий, бабий, расчетливый ужас. Страх остаться одной с подведенным животом и без кормильца.
— Димочка, ты же добрый. Ты же надежный. Спаси нас. Я отцу боюсь сказать — он меня убьет. А мама в деревне, у нее сердце. Куда мне идти? Рожать через шесть месяцев. Ребенок же не виноват.
Не виноват.
Это слово резануло лезвием по горлу. В паху заныло так, будто мне туда дали ногой.
Я перешагнул через Юлю. Просто отцепил ее пальцы от своей штанины, как присохшую грязь, и перешагнул. Мне нужен был воздух. Нужно было понять, что теперь делать.
На кухне на подоконнике стояла открытая банка шпрот. Она ела их прямо из банки, тупым кухонным ножом намазывая на черный хлеб. Рядом стоял ее телефон. Экран горел.
Я знал пароль. 1996 — год ее рождения.
Это плохо. Это очень хреново — лезть в телефон жены, когда она на коленях рыдает в коридоре. Это грязно. Но я не удержался. Палец скользнул по стеклу. Я искал доказательств. Чтобы стало еще больнее.
Я нашел переписку с подружкой Ленкой. Той самой, которая всегда смотрела на меня как на пустое место, когда приходила к нам в гости.
Чат был за вчера.
Юля: Лен, всё, труба. Я в пролете. Этот козел Рома слился. Зато Димон мой блаженный с работы придет, примет обратно. Куда он денется. Скажу, что по пьяни изменила, покаюсь. Он отходчивый, дурак.
Ленка: А если не простит?
Юля: Простит. Ты ж его знаешь. Ему же проще перетерпеть, чем скандалить. Скажу, что прерывать поздно, срок большой. Рожаю. Он ребенка любить будет, чужого или своего — ему пофиг, лишь бы дома тихо. Зато мать я, при ребенке. С голоду не сдохнем, Димка прокормит, он таксистом пашет как проклятый.
Меня замутило. Желудок скрутило в узел.
«Блаженный».
«Дурак».
«Ему пофиг, лишь бы дома тихо».
Я вышел обратно в коридор.
Юля уже не стояла на коленях. Сидела на пуфике возле вешалки, вытирала лицо моей чистой футболкой, которую я приготовил на завтра. Она уже успокоилась. Смотрела цепко и оценивающе.
— Дима, ну ты как? Прости меня, дуру. Мы справимся. Я тебе всю жизнь буду благодарна. Я рожу, и всё забудется. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Просто это было затмение.
— Затмение длиной в полгода? — спросил я сипло.
— Ну… Он манипулятор. Он давил на меня. Я боялась тебе сказать.
— Боялась, что я уйду. А не уйду — значит, можно врать дальше.
Челюсть свело. Кулаки зачесались. Но бить мне ее не хотелось. Мне хотелось разбить лицо тому уроду Роме.
— Ты в телефоне с Ленкой переписывалась, — сказал я, кидая мобильник ей на колени.
Ее лицо сменило цвет. Из бледного стало красным, а потом белым, как простыня.
— Ты читал? Там же не всё так… Это просто эмоции. Я не то имела в виду.
— А что ты имела в виду, называя меня «блаженным дураком»? То, что я и правда дурак?
Она замолчала. Потом подняла голову, и я увидел совсем другую женщину. Не ту, что минуту назад размазывала сопли. А расчетливую стерву, которая поняла, что игра проиграна.
— А что мне оставалось делать? — голос стал резким, злым. — Ты думаешь, это легко — жить с мужчиной, у которого главная радость в жизни — жареная курица у телевизора? Ты что? Таксист! Ты даже в ресторан меня не можешь сводить, всё откладываешь на «светлое будущее».
Удар был под дых.
— Ты сама просила деньги на лечение, — напомнил я. — Я отдавал тебе по тридцать тысяч каждую неделю. Не в ресторан, а «светилам».
Она осеклась. Потому что никаких «светил» не было. Были отели, бутылки шампанского, которые она глушила с этим Ромой, пока я ночами вёз пьяных пассажиров по пробкам.
— Ты не понимаешь женскую душу, — перешла она в глухую оборону. — Ребенок уже есть. Он живой. У него сердечко бьется. Если ты меня выгонишь сейчас, ты убьешь его. Ты станешь убийцей.
Вот он, финальный аккорд манипуляции. Переложить вину на меня. Если я сейчас не соглашусь растить чужого от мужика, который спал с моей женой, пока я крутил баранку, значит, я «убийца». А она святая мученица. Мать-одиночка поневоле.
Я держал ее за руку в загсе и думал: «Вот оно, счастье. У меня есть тыл».
— Собирай вещи, — сказал я. Тихо. Даже с облегчением.
— Что?
— Собирай вещи и вали к Ленке. Или к папе, который тебя «убьет». Но здесь ты не останешься.
— Ночь на дворе! — взвизгнула она. — Ты не выгонишь беременную женщину на улицу!
— Не выгоню. Такси вызову. Провожу с комфортом.
— Подонок! Ты же знаешь, мне нельзя нервничать! Вдруг выкидыш начнется? Ты готов взять грех на душу?
Вот тут меня и перемкнуло. Я вспомнил фразу из переписки: «Главное, чтоб дома тихо». И я решил сделать не тихо.
Я подошел к шкафу. Рванул дверцу так, что она слетела с петель. Сгреб в охапку ее вещи — блузки, юбки, брендовые тряпки, купленные на мои деньги для свиданий с хахалем, — и начал швырять их в открытую входную дверь, на лестничную площадку. Охапка за охапкой.
Соседка Зинаида Петровна приоткрыла дверь. В щель пахнуло жареным луком и любопытством. Она смотрела на тряпки на полу, на меня, красного и взъерошенного, на воющую Юлю.
— Дима! Прекрати! Люди смотрят! — орала жена, пытаясь подобрать рассыпавшуюся косметику. — Позор-то какой!
— Ах, позор? — я резко развернулся. — А когда ты изменяла с этим офисным хорьком, позора не было? Когда врала мне про «женские болезни», пока я тебя тронуть боялся лишний раз, чтобы боли не доставить, позора не было? Когда обсуждала с подружкой, какой я дурак и блаженный, и как хорошо на моей шее сидеть, — это не позор?
На ее крики вышли соседи. Дядя Миша сверху, вечно пьяный, но добрый мужик, и тетя Рая с первого этажа.
— У нее справки были, — кричал я в пролет, как умалишенный. — Справки от врачей! Печати, подписи! Шесть месяцев. Шесть гребаных месяцев я спал на краю кровати, боясь ее потревожить! А она в это время… С начальником…
Юля перестала орать. Она села на корточки среди своих разбросанных тряпок и закрыла лицо руками. Вид у нее был жалкий. Вздулся живот, который еще не был заметен, но она специально выпячивала его вперед, чтобы все видели. Давила на жалость.
Сердобольная тетя Рая тут же подлетела к ней:
— Юлечка, деточка, вставай! Нельзя же так, ты в положении!
— Я в положении! — мгновенно подхватила тему Юля, цепляясь за руку старухи. — А он выгнал меня на лестницу! Вещи выкинул! Потому что ребеночек не от него!
Вот это финт. Дядя Миша, качаясь, строго посмотрел на меня:
— Димон, ты это, не прав. Баба с пузом. Куда она пойдет?
Я чуть не рассмеялся. Я еще и виноват остался, что не хочу растить чужого ребенка.
— Теть Рай, а вы бы свою дочь к себе взяли, если бы она от соседа залетела, а зятю мозги полгода компостировала?
— Тьфу, бесстыдник, — сплюнула Рая, но руку убрала.
На лестнице повисла тишина.
Я взял с тумбочки ее телефон. Снова открыл. Нашел контакт «Папа».
— Ты что делаешь? — зашипела она.
Я нажал вызов и включил громкую связь.
— Алло? — грубый мужской голос. Её отец жесткий мужик, старой закалки.
— Здравствуйте, Виктор Петрович. Это Дима. Юля беременна. Не от меня. От начальника. Начальник ее кинул. Она просит меня принять этого ребенка. Но я не буду. Забирайте дочь. Она сейчас на лестничной клетке, вещи рядом. Иначе она ночует на улице.
В трубке — тишина.
— Я так и знал, что она нам позорище принесет. Дай её сюда.
Юля побледнела так, что губы слились с лицом. Схватила трубку трясущимися руками:
— Папа, он врет! Он меня выгнал, ему верить нельзя!
— Чтоб завтра утром была дома. Без вещей. Раз ты такая умная, сама разгребай. Матери не рассказывай.
Гудки. Короткие, как выстрел.
Юля сидела на полу. Плакать она уже не могла. Просто легонько подвывала.
И вот тут я сломался. Не в том смысле, что простил. А в том, что мне стало ее жалко. Глубинно, по-человечески. Рома ее сожрал и выплюнул. А внутри нее сидит ребенок, который растет и требует ресурсов.
Я втащил её обратно в квартиру. Молча бросил на диван плед. Поставил чайник. Достал из аптечки валерьянку.
Она смотрела на меня с надеждой. Глаза заблестели.
— Дима…
— Молчи. Ты остаешься здесь ровно на одну неделю. За это время ты находишь работу. Удаленную, какую угодно. И съемную квартиру. Всё. Ты мне никто. На развод подам завтра. Ребенка воспитывай сама.
— Но я не смогу! У меня же скоро декрет!
— А какая мне разница? — я уставился на нее стеклянными глазами. — Ты изменяла — ты и решай. Я не благотворительный фонд «Дима-блаженный». Всё, точка.
Она заревела снова.
А я пошел на кухню и открыл наконец бутылку «Джеймсона». Налил в грязный стакан из-под сока. Выпил залпом. Виски обожгло глотку.
Я не мог ее простить.
Но я знал, что через неделю она не съедет. Она будет давить на жалость, на больной желудок, на токсикоз. И я, скорее всего, сломаюсь. Потому что «разрулить» ситуацию всегда проще, чем резать по живому. Потому что я действительно блаженный дурак, который привык тащить воз.
Я налил второй стакан.
Вечером, когда она уснула в спальне, я постелил себе на кухне на полу. Жестко, холодно. Зато спина прямая.
В тишине что-то зазвенело. Я сначала не понял. Это был звук упавшего ключа. Она бросила свои ключи на комод.
Завтра позвоню юристу. Оформим развод.
И самое страшное — я поймал себя на мысли, что разглядываю сайты по аренде квартир. Не для нее.
Для себя.
---
Вы бы смогли жить с человеком после такого?