«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 46
Ровно в двенадцать, когда часы на каминной полке пробили полдень глухим, размеренным боем, в дверях ресторана показался Пётр Алексеевич. Он был в дорожном пальто, накинутом поверх сюртука, в шапке из мерлушки, с намёрзшими на бакенбарды сосульками – видно, ехал долго, не останавливаясь. Увидев Ветлугина и Анну, направился к их столику, скинул пальто на руки подбежавшему официанту, отдал ему шапку с тростью и перчатками и сел на свободный стул, тяжело дыша.
– Рад приветствовать, – сказал он, улыбаясь и вытирая лоб клетчатым платком. – И особенно вас, любезная Анна Михайловна.
Девушка скромно улыбнулась.
– Здравствуйте, Пётр Алексеевич.
– Прошу прощения, я, кажется, несколько припозднился…
– Здравствуйте, не стоит извиняться, мы сами только недавно спустились, – ответил Ветлугин.
– Что ж, славно. Не люблю, знаете ли, опаздывать. Как говорят, точность – вежливость королей! – и он усмехнулся своей шутке. – Разумеется, я себя ни в коем случае монархом не ощущаю. Сказывается на моём настроении, знаете ли, предвкушение скоро праздника.
Они поговорили ещё немного о приближающемся Рождестве, и так само собой вышло, что Петр Алексеевич предложил отметить этот праздник в доме Прасковья Ивановны. Когда Анна тревожно посмотрела на него, Ветлугин заметил это и спокойно ответил, что новых визитов непрошенных гостей опасаться больше не стоит.
– Господин Кочергин теперь станет действовать исключительно в рамках своих полномочий, поскольку я подал официальную жалобу, и никакой мелкий служка не вправе предпринимать что-либо без прямого указания вышестоящего начальства. О том же, что оно решит, прежде уведомят меня, – сказал Алексей Николаевич.
После этого Петр Алексеевич сказал, что он сам предупредит Прасковью Ивановну, и, поскольку она одинокая вдова, поможет ей с организацией праздника. Услышав это, Ветлугин достал портмоне, вынул оттуда 50-ти рублевую купюру и положил на стол перед собеседником.
– Вот, прошу вас, возьмите, это для того, чтобы застолье получилось по-настоящему радостным.
Отнекиваться Пётр Алексеевич не стал и взял деньги. Потом понизил голос, чтобы люди за соседними столиками не услышали:
– У меня к вам, Алексей Николаевич, есть серьезное дело.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
– Некоторое время назад я связался с графом Николаем Ивановиче Шуваловым, который много лет был дружен с почившим князем Константином Сергеевичем Барятинским. В своем письме к нему я рассказал о том, что старый князь подписал для Анны вольную, но когда его сын вступил в наследство, то отказался предъявлять этот документ и спрятал его. Узнав об этом, Николай Иванович решил убедить Льва Константиновича и поехал в Покровское. Но за несколько верст до конечной точки пути на него напали бандиты и ранили. Слуги привезли графа в имение. Моя сестра Варвара Алексеевна с помощью слуг его выходила, но когда речь зашла о том, чтобы графу участвовать в судебной тяжбе против Барятинского, он, внезапно сославшись на болезнь дочери, отказался и предпочел поскорее вернуться в Санкт-Петербург. Я никоим образом не осуждаю Николая Ивановича, поскольку понимаю: он человек пожилой, ему нужно заботиться о единственном близком человеке. Некоторое время назад я написал ему, чтобы узнать, благополучно ли прошло возвращение и не передумал ли он помогать с делом Анны. Граф ответил, что здоров, бодр и чувствует себя прекрасно. Однако от помощи всё-таки отказался в самых любезных выражениях. Сослался на возраст, слабую старческую память и тому подобное. Беда в том, что без Николая Ивановича нам дело не выиграть, поскольку он ключевой свидетель и единственный человек из тех, кто теперь жив, кто собственными видел тот самый документ.
Ветлугин и Анна слушали молча, не перебивая и вопросов не задавая.
– Надобно его уговорить, – сказал наконец титулярный советник. – Во что бы то ни стало.
– Я пробовал, – ответил Пётр Алексеевич, разводя руками. – Противится. Упрям до невозможности. Опасается не столько за себя даже, сколько за свою единственную дочь. Так и написал: боюсь, что Барятинский станет мне мстить, а моя погибель сведёт в могилу и моего ребёнка.
– С вашего позволения, Петр Алексеевич, я могу сам написать графу Шувалову.
Собеседник поднял брови.
– Вы разве с ним знакомы?
– Не могу сказать, чтобы мы были представлены друг другу лично. Но через общие связи, я полагаю, можно найти точки соприкосновения. Санкт-Петербург только кажется большим городом, но на самом деле он наподобие Москвы. Большая деревня, – усмехнулся Ветлугин. – Может быть, моё письмо возымеет действие, и граф не откажется выслушать человека, который не побоялся, рискуя своей репутацией в столице, вступиться за беглую крепостную и подать на князя Барятинского в суд.
– Что ж, если вы настолько решительны, то не смею вам об этом отказывать, – сказал Пётр Алексеевич, подумав. – Вероятно, у вас даже получится. Кстати, Анна, а помнишь, ты писала письмо своей бывшей гувернантке? Амалии Карловне? Приходил ли от неё ответ?
Девушка отрицательно покачала головой. Потом вздохнула и сказала:
– Видимо, она стала совсем стара и не может со мной общаться. Да и кто я для нее? К тому же столько времени прошло.
– А знаете что? Я это письмо постараюсь написать прямо сейчас, – неожиданно сказал Ветлугин и попросил у официанта бумагу перо и чернила. Тот расторопно всё принёс, поклонился и отошёл к стойке, где принялся протирать и без того чистые бокалы. Алексей Николаевич подвинул к себе лист, обмакнул перо в чернильницу и, немного подумав, принялся писать.
Письмо графу Шувалову вышло длинным, на двух листах. Ветлугин писал его почти час (Пётр Алексеевич и Анна всё это время провели на прогулке, чтобы не мешать), перечёркивал неудачные фразы, переписывал заново, подбирая слова. Он писал о том, что без показаний графа дело Анны будет проиграно, что Лев Константинович останется безнаказанным, что старый князь Константин Сергеевич, мечтал дать Анне свободу, и только Николай Иванович, будучи единственным свидетелем и человеком, знающим не понаслышке, что такое дворянская честь, может помочь исполнить эту мечту.
Титулярный советник с жаром писал о том, что Анна – живой человек, а не вещь, что она светла душой, богобоязненна и невинна, много страдала, трудолюбива и заслуживает свободы; что отказ графа будет означать её верную гибель, поскольку Барятинский не простит ей бегства. Ветлугин рассуждал о совести и офицерской чести, о том, что слово такого заслуженного человека, как граф Шувалов, весит больше, чем любые бумаги и устные свидетельства.
Покончив с письмом, он поправил несколько слов, старательно переписал его набело, затем приложил несколько раз промокательную бумагу и потребовал у официанта сургуч и конверт. Сургучом он накапал на него, приложил сверху свой перстень с дворянским гербом. После написал адрес, который подсказал ему Пётр Алексеевич.
Далее, подумав, титулярный советник попросил ещё бумаги и принялся сочинять новое послание, но теперь уже к своему дяде – сенатору. В этом послании Николай Алексеевич был краток. Объяснил всё по-деловому: рассказал, что вынуждает его задержаться в Нижнем Новгороде, о деле с крепостной крестьянкой Анной, а также попросил повлиять на графа Николая Ивановича Шувалова, который, будучи ключевым свидетелем судебного разбирательства, боится в нём участвовать. Кроме того, к дяде была обращена просьба ускорить процесс рассмотрения его жалобы.
Когда Пётр Алексеевич с Анной вернулись, перед Ветлугиным на столе лежали два конверта. Он кратко объяснил, кому адресовано второе послание, затем подозвал официанта и потребовал, чтобы оба письма сегодня же были отправлены в Санкт-Петербург. Да не просто так, а обязательно нарочным.
– Дай Бог, чтобы помогло, – сказал Пётр Алексеевич.
Анна сидела молча. На глазах её выступили слёзы, но она их удержала, только вытерла уголком платка.
– Помоги вам Господь, Алексей Николаевич, – сказала она тихо, почти шёпотом. – И вам, Пётр Алексеевич. Не знаю, что бы я без вас делала.
– Не за что, – ответил Ветлугин. – Пока ещё ничего не сделано.
Он снова подозвал официанта, расплатился за всех троих, и они вышли из ресторана на прогулку. На улице было морозно, снег скрипел под ногами, и низкое декабрьское солнце едва пробивалось сквозь тучи, отбрасывая длинные, синие тени на мостовую.
– Долго ли ждать ответа? – спросила Анна.
– Не знаю, – честно ответил Ветлугин. – Но будем надеяться и верить. Другого пути у нас нет.
Они немного проводили Петра Алексеевича, затем вернулись в «Гранд отель» поднялись к себе в номера. Ветлугин закрыл дверь, прислонился к косяку и долго стоял так, глядя в одну точку. Анна села на стул у окна и смотрела на улицу, где уже зажигались первые вечерние огни и в сумерках мелькали тени прохожих, спешивших по домам. Завтра будет новый день. И послезавтра. Всё, что у нее было, как и раньше, – только вера, надежда. А ещё к ней добавилась, чего девушка не ожидала от себя совершенно… любовь.
***
Наступил сочельник. Ветлугин ещё утром решил, что они должны пойти в церковь. Не для того, чтобы показаться на людях, не для того, чтобы молиться о чём-то особенном, а просто потому, что так было правильно. Анна согласилась без споров, хотя в глазах её мелькнула тревога.
Они вышли из гостиницы, когда уже начало смеркаться. Алексей Николаевич не хотел опаздывать, но и приезжать слишком рано не имело смысла – слишком долго на морозе стоять не было никакой охоты. Извозчика наняли тут же, у крыльца. Лошадь бодро бежала по заснеженной мостовой, и только у Дмитриевской башни притомилась, пошла шагом.
В Кремле уже было людно. Собирались прихожане – купцы в дорогих собольих шубах, мещане в одежде попроще, простой народ в полушубках и армяках. Женщины кутались в платки, мужчины топтались на месте, прихлопывая валенками, чтобы согреться. Кое-кто уже заходил в собор, но большинство ждали у паперти, переговариваясь вполголоса, чтобы не нарушать торжественности момента. У ворот толпились нищие, протягивали руки за подаянием, крестились и кланялись каждому проходящему.
Ветлугин взял Анну под руку и повёл к собору.
– Не бойтесь, – сказал он тихо. – Здесь вас никто не тронет.
Михайло-Архангельский собор стоял на высоком холме, над Волгой. Шатровая крыша его, покрытая деревом, уходила в небо, и на фоне низких декабрьских туч казалось, будто храм парит над городом. Стены были сложены из белого кирпича, и только золотые кресты на главах сияли в скудном свете зимнего солнца.
Внутри было сумрачно и торжественно. Горели свечи, и их живой, трепещущий свет отражался в золоте окладов, в ликах святых на иконостасе, в тёмном, отполированном до блеска дереве клиросов. Старый священник в парчовой ризе уже начал Великое повечерие. Голос его, густой и певучий, плыл под высокими сводами, и было в нём что-то невыразимо древнее, отчего Анне показалось, что она попала не в храм, а в самую глубину веков, где время течёт иначе, медленнее, и где все тревоги и страхи кажутся маленькими и неважными.
Ветлугин стоял рядом, не говорил ни слова. Он смотрел на алтарь, но краем глаза видел, как Анна крестится и шевелит губами, молясь. Он не спрашивал, о чём она просит Бога. Сам принялся творить молитву о том, чтобы всё это поскорее благополучно разрешилось, Анна обрела свободу, а Лев Константинович получил по заслугам.
Служба длилась долго. Великое повечерие перешло в Божественную литургию. Молодые люди, вдохновлённые происходящим, не чувствовали усталости. Они смотрела на иконы, на мерцающие свечи, на светлые лица прихожан, и ей казалось, что все они – и богатые, и бедные, и старые, и молодые – равны перед Богом. Нет между ними ни господ, ни рабов, ни крепостных, ни вольных. Только души, которые молятся, просят прощения и надеются на спасение.