«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 45
В Покровском в ту самую ночь, когда в Нижнем Новгороде Анна молилась перед образом, и Ветлугин ходил по своему номеру в гостинице, меряя шагами ковёр и пребывая в раздумьях, в имении Покровское Лев Константинович тоже не спал. Он сидел в кабинете, где провёл столько бессонных ночей и где принимались решения, которые потом оборачивались против него, а порой так бывало, что летели в пламя камина порванные на клочки письма, приносившие дурные вести. Свечи догорали, оплывали, фитили давно чадили в высокий потолок, но молодой князь этого не замечал – всё смотрел на портрет отца, висевший на стене.
Константин Сергеевич Барятинский глядел с холста строго, с укором, будто спрашивал: «Доколе ты, сын, будешь вести себя столь непотребно для носителя наследного дворянского титула? Ты позоришь нашу фамилию, Лев. Твои поступки лишены смысла, поскольку подчинены лишь грубой похоти, коей ты воспылал к крепостной крестьянке!»
Чтобы не слушать этой возмущённой речи, которую сам же и придумал, Барятинский перевёл взгляд. В камине догорали угли, красные искры взлетали вверх и гасли, не долетая до трубы. Барин посмотрел на них, а потом вновь погрузился в мысли. Только теперь об Анне. Вспоминал, как после возвращения из Санкт-Петербурга пытался оказывать ей знаки внимания. Подарков не дарил, поскольку рядом была жена, но разговаривать старался любезно, часто улыбался, пару раз предлагал конную прогулку.
На всё это Анна отвечала отказом, либо делала каменное лицо, словно не понимает, на каком языке к ней обращаются. Несколько раз испытав ее отрицание, Лев Константинович замкнулся в себе и озлобился. Дальше становилось только хуже. А уж после смерти батюшки и известия о том, что он подписал Анне вольную всё вообще пошло наперекосяк.
Для Льва Константиновича её пребывание в Покровском стало мукой. Он думал о том, что эта девка мало того, что посмела ему отказать, – своему хозяину! – и тем самым бросила вызов, так после сбежала самым подлым образом. Барятинский стал рассуждать о том, как он её накажет после, когда Анну, – в чём сомневаться не приходилось, – обязательно вернут в Покровское. Сперва, в порыве чёрной страсти, он хотел было приказать её засечь до смерти на глазах не только дворни, но и приказать крестьянам из окрестных деревень, чтобы приехали посмотреть.
Была идея даже повелеть построить нечто вроде эшафота, на который Анну, простоволосую, босую, в неподпоясанном платье, выведут со связанными руками. Потом Терентий Степаныч громогласно озвучит барскую волю, написанную на именной, с печатью рода Барятинских и личным штампом самого Льва Константиновича, бумаге. Анна при этом будет стоять рядом, не смея поднять глаз от стыда, и рыдать.
Затем её уложат на лавку, привяжут пеньковой грубой верёвкой руки и ноги к вбитым в дощатый настил крюкам, а затем тот самый крепкий мужик, который прежде охаживал плетью конюха Гришку, станет полосовать беглую крепостную. Он же, князь, будет наблюдать за происходящим с крыльца. Живо представив эту картину, Барятинский самодовольно улыбнулся.
Но потом вдруг подумал: «А что, если палач перестарается, и девка умрёт? Нет-нет, так не годится. Она мне живая нужна. Сломленная, послушная моей воле, но живая. И без этих жутких шрамов на теле. То есть что, получается, пороть её нельзя? Жаль, могло бы получиться весьма поучительно для остальных».
Был и еще один важный момент, над которым Барятинский не стал рассуждать особо. Он побоялся огласки. Одно дело, когда выпороли конюха в присутствии молчаливой дворни, и совсем другое, когда публичное наказание устроили для девки, чьё имя уже вместе со слухами расползлось чуть ли не по всей Нижегородской губернии. Такой славы Лев Константинович чурался. В конце концов это могло дурно повлиять на его репутацию в Санкт-Петербурге, куда он когда-нибудь мечтал вернуться.
В дверь осторожно постучали.
– Войди, – сказал Лев, не оборачиваясь, решив, что это или жена по какой-то надобности, или кто-то из дворни. Спросить, например, не желает ли барин испить кофею. Но оказалось, что предположения были неверны: в дверном проёме показался управляющий. Он вошёл, поклонился, встал в трёх шагах. В руках Терентий Степанович держал запечатанный конверт – плотный, из хорошей бумаги, с сургучной печатью.
– Ваше сиятельство, – сказал он, протягивая письмо. – Люди, посланные мной в Нижний Новгород, вернулись из Нижнего. Привезли весточку от Афанасия Степановича Кочергин, чиновника для особых поручений при губернском полицейском управлении.
– Да? Как интересно. Посмотрим, что он там пишет, – князь взял письмо, сломал печать, развернул. Писал Кочергин торопливо, косыми строчками, с кляксами, торопясь, будто боялся, что весть устареет, пока дойдёт.
«Ваше сiятельство, многоуважаемый князь Левъ Константиновичъ!
Спѣшу вамъ сообщить пренепрiятнѣйшее извѣстiе. Нѣкто титулярный совѣтникъ Алексѣй Николаевичъ Ветлугинъ, служащiй въ министерствѣ императорскаго двора Его Величества, подалъ на васъ жалобу въ судъ. Самъ я тотъ документъ не видѣлъ, но мнѣ доподлинно извѣстно, что его благородiе обвиняетъ васъ въ сокрытiи вольной, подписанной вашимъ батюшкой въ отношенiи крепостной дѣвки Анны. Помимо того, господинъ Ветлугинъ полагаетъ, что вы со всѣми принадлежащими вамъ крестьянами обращаетесь ужасно плохо, морите ихъ голодомъ, подвергаете тѣлеснымъ наказанiямъ и прочая, и прочая.
Кромѣ того, спѣшу сообщить, что самую дѣвицу Анну его благородiе взялъ подъ свою опеку. Снялъ ей номеръ въ «Грандъ-Отелѣ» рядомъ со своимъ. Я пытался её оттуда забрать, но не вышло: господинъ Ветлугинъ пригрозилъ лично пойти къ его высокопревосходительству господину генералъ-губернатору и пожаловаться на меня. Такожде онъ, полагаю, намѣренъ использовать свои связи въ Санктпетербургѣ, дабы его жалоба была рѣшена положительнымъ для него образомъ.
Ожидаю вашихъ указанiй. Нижайше преданный вамъ Афанасiй Кочергинъ».
Лев Константинович перечитал письмо дважды. Титулярный советник. Министерство императорского двора. Это не мелкая сошка, с которой можно не считаться. Человек, у которого есть связи и, вероятно, доступ к первым лицам империи, а возможно, и членам семьи Его Императорского Величества. С таким тягаться – может очень дорого выйти.
Князь убрал письмо в конверт. Возникло острое желание швырнуть его в камин, но решил пока этого не делать – вдруг пригодится? Вместо этого положил на стол и оттолкнул щелчком пальца.
– Значит, Алексей Николаевич Ветлугин, – сказал он, пробуя имя на вкус. – Откуда же взялся сей господин рядом с моей крепостной? То не было его, и вдруг выпрыгнул, как чёрт из табакерки. Уж не проделки ли это старого графа Шувалова? Сам не смог ничего добиться, перепугался до полусмерти, старый хрыч, а когда вернулся в столицу, натравил на меня своего знакомого. Хм… так что ты думаешь по сему поводу?
– Не могу знать, ваше сиятельство, – ответил Терентий Степаныч, не поднимая глаз. – Как-то вышло, что этот Ветлугин свёл знакомство с Анной. Только зачем она ему нужна, и почему он готов ради нее на судебную тяжбу с вами, не знаю.
– Свёл знакомство, – повторил Лев. – Да уж, она девушка видная, возможно, Ветлугин просто увидел её где-то, обратил внимание, а дальше… – стоило представить, как Анна улыбается другому, как Лев Константинович порывисто поднялся, схватил конверт с письмом, подошёл к камину, бросил в огонь. Бумага вспыхнула, съёжилась, превратилась в пепел.
– Ты говорил, кто-то из твоих… подручных прибыл из Нижнего Новгорода?
– Да, Ваше сиятельство. Они здесь ещё, ожидают в дворницкой.
– Я писать ничего не буду. Пусть возвращаются обратно и передадут Кочергину мои слова: девку из виду не упускать, но и пытаться её выкрасть или забрать силой не нужно. Раньше надо было, а теперь уже слишком опасно, – он задумался, провёл пальцами по усам. Прищурился. – Лучше вот что… те двое, о которых ты сказал, случайно, не из числа лихих людей, которые так славно поговорили с графом Шуваловым?
Терентий Степанович отвел взгляд. Никаких иных доказательств князю Барятинскому и не потребовалось. Он все сразу понял.
– В таком случае пусть эти двое передадут своему предводителю мою просьбу: встретиться с господином Ветлугиным и пообщаться с ним столь же любезно и практически, как это у них вышло со старым графом. Но весьма желательно сделать так, чтобы Алексей Николаевич после этого разговора больше никакой подлости в мою сторону совершить не мог. Ты понимаешь, о чём я говорю, Терентий? – взгляд князя пронзил управляющего.
– Слушаюсь, ваше сиятельство. Всё будет исполнено в точности.
Управляющий поклонился и вышел. Дверь затворилась тихо, почти бесшумно.
Лев Константинович остался один. Он подошёл к окну. Снаружи мела позёмка, снег кружился в свете луны, и сад в тусклом, мертвенном сиянии лежал чёрным, безжизненным. Впервые за долгое время он чувствовал, что теряет – не Анну, нет, что-то другое, что-то более трудное, не поддающееся счёту.
Мысли путались, выход не находился. Титулярный советник из министерства императорского двора. Это не старый граф Шувалов, которого, несмотря на военное прошлое, можно запугать. Ветлугин моложе, умнее и сильнее. Сложный противник. Даже опасный, с таким нужно держать ухо в остро.
– Ничего, – прошептал Лев Константинович в темноту. – И не с такими справлялись.
Слова прозвучали глухо, неубедительно. Он и сам не верил в то, что говорил.
***
Утром следующего дня, когда Ветлугин спускался в ресторан завтракать, в коридоре четвёртого этажа его нагнал посыльный – мальчишка в форменной куртке, запыхавшийся, с конвертом в руке. В коридоре было тихо, только откуда-то из нижнего этажа доносился приглушённый звон посуды и густой бас метрдотеля, отдававшего распоряжения. Посыльный, видимо, боялся опоздать: он бежал всю дорогу, потому что дышал тяжело, прерывисто, и на лбу у него выступила испарина.
– Вам, ваше благородие, – сказал он, протягивая письмо и низко кланяясь. – Приказали передать срочно.
Ветлугин взял конверт, сломал печать, прочитал строки, написанные торопливым, но разборчивым почерком: «Сегодня буду у вас в полдень. Пётр Алексеевич». Он сунул письмо в карман, кивнул посыльному, протянул ему медную монетку и велел передать, что ответа не будет. Мальчишка поклонился ещё раз и побежал обратно.
В ресторане, где вскоре оказался титулярный советник, в этот ранний час было немноголюдно. Первые посетители после завтрака уже разошлись по своим делам, новые ещё не подтянулись. Солнце, низкое и бледное, едва пробивалось сквозь заиндевевшие окна, и в зале царил холодный, сероватый полусвет, какой бывает в последние дни года, когда небо висит низко и даже в полдень кажется, что скоро начнутся сумерки.
Анна сидела за столиком у окна, подперев щёку рукой, и смотрела на улицу, где по мостовой ехали экипажи, шли люди по тротуарам, в морозном воздухе кружились редкие снежинки. Декабрь подходил к концу, до Рождества оставалось несколько дней, и город понемногу готовился к большому и всеми любимому празднику – в лавках и магазинах появились ёлочные украшения, развешанные на витринах. Увидев Ветлугина, девушка улыбнулась.
– Доброе утро, Алексей Николаевич, – сказала она, когда он сел напротив.
– Весьма рад приветствовать вас, – ответил он с такой же улыбкой. – Пока шёл сюда, получил записку от Петра Алексеевича. Обещал быть к полудню.
– Да? И не сказал, для чего?
– Нет, осталось секретом.
Ветлугин взял меню, заказал чай, бутерброды с ветчиной, яйца всмятку. Анна взяла только булочку и чашку кофе – она почти ничего не ела в последние дни, так сильно переживала. Алексей Николаевич не уговаривал, только изредка поглядывал на неё поверх чашки. Но всё-таки не выдержал, заметив, что его визави даже не притронулась к булочке.
– Анна, нельзя же так. Вы с голоду последние силы потеряете. А нам ещё предстоит сделать так много, чтобы вы наконец обрели долгожданную свободу. Кушайте, прошу вас.
Она робко улыбнулась.
– Простите, Алексей Николаевич. Но совершенно нет аппетита.
– Нужно сделать усилие над собой. Ну пожалуйста, – он посмотрел на нее с такой нежностью, что девушка покраснела.
– Хорошо, если вы так настаиваете… – и стала есть.
Около часа они сидели в ресторане, говорили о пустяках – о погоде, о том, что Рождество приближается, и в Санкт-Петербурге, сказывают, готовят большой бал, а в Нижнем – тоже бал, при генерал-губернаторе, а ещё народное гулянье будет, с качелями и балаганами, даже фейерверк обещали, катание на коньках и много чего интересного. И вроде бы оба молодых человека радовались наступлению замечательного праздника, только внутри оставалась тревога.