Дни после звонка маме превратились для Ани в череду странных, почти сюрреалистических событий. Она больше не сопротивлялась. Не рвала платья. Не швыряла украшения в стены. Она принимала подарки Амира с тихой, почти покорной благодарностью. Она ходила с ним по саду, держа за руку. Она сидела с ним на террасе по вечерам, пила мятный чай и слушала его рассказы о детстве, о пустыне, о соколах, которых он обучал с десяти лет.
— Мой отец говорил, что сокол — это зеркало души, — рассказывал Амир, гладя Ашрафа, который сидел на его руке. — Если ты жесток, сокол будет жесток. Если ты труслив — сокол будет труслив. Если ты благороден — сокол будет биться до последнего дыхания, но не предаст.
— А ты благороден? — спросила Аня, глядя на закат, который окрашивал небо в кроваво-красные тона.
— Я пытаюсь им быть, — ответил он, и в голосе его было что-то, чего она раньше не слышала — неуверенность. — Но иногда благородство и желание — разные вещи.
— Ты о чём?
— Ни о чём, — он улыбнулся и поцеловал её в висок. — Иди спать. Завтра я покажу тебе конюшни. У меня есть арабский скакун, которого ты полюбишь.
Она ушла, но в дверях остановилась и обернулась.
— Амир, — сказала она. — Я тебя… я чувствую к тебе что-то. Не знаю, что это. Но оно сильное. И это пугает меня больше, чем ненависть.
— Любовь всегда пугает, — ответил он. — Особенно в начале.
Она хотела сказать: «Я не уверена, что это любовь». Но промолчала. Потому что внутри неё всё пело, когда он смотрел на неё. Потому что сердце билось быстрее, когда он касался. Потому что по ночам она просыпалась и с ужасом понимала — она скучает по нему. Даже во сне.
С каждым днём Аня менялась. Она стала мягче, спокойнее, женственнее. Служанки замечали это и перешёптывались за её спиной.
— Шейх её приворожил, — шептала одна.
— Не надо глупостей, — отвечала другая. — Она просто влюбилась. Все женщины рано или поздно влюбляются в него.
— Но эта — особенная. Он на неё молится.
Лейла тоже замечала. Сидя в своей комнате, которую ей вернули после наказания, она сжимала кулаки от злости и ненависти.
— Она ведьма, — шипела она, обращаясь к своей единственной подруге, Хадиже, молчаливой женщине из Марокко с огромными чёрными глазами и вечной печалью на лице. — Она присушила его. Иначе как объяснить, что он забыл обо всех нас? Обо мне? О тебе? О Фатиме, которая была с ним восемь лет?
— Может, он просто любит, — тихо ответила Хадижа. — Такое случается. Редко. Но случается.
— Любовь? — Лейла рассмеялась, и смех был похож на лай. — В этом доме нет любви. Есть власть. Есть желание. Есть привычка. А любовь — это для простых людей. Не для шейхов.
Хадижа ничего не ответила. Она знала, что спорить с Лейлой бесполезно. Вместо этого она вышла в сад и долго смотрела на Аню, которая сидела у фонтана и кормила сокола кусочками мяса.
— Ты счастлива? — спросила Хадижа, подходя ближе.
Аня подняла глаза. Хадижа была красива той восточной красотой, которая завораживает с первого взгляда — чёрные, как смоль, волосы, заплетённые в сотни тонких косичек, падающих на плечи и спину до пояса; глаза — огромные, миндалевидные, цвета горького шоколада; кожа — смуглая, с золотистым отливом, гладкая, как шёлк. На ней было простое платье из фиолетового шёлка, расшитое серебряными нитями, которое подчеркивало её тонкую талию и длинные, стройные ноги. Хадижа была моделью в прошлой жизни — она фотографировалась для марокканских глянцевых журналов, пока не встретила Амира на одном из приёмов в Касабланке.
— Я не знаю, — честно ответила Аня. — Иногда мне кажется, что да. Иногда — что я схожу с ума.
— Это и есть счастье, — Хадижа села рядом на бортик фонтана, и её косички зазвенели крошечными серебряными подвесками. — Безумие. Когда ты не понимаешь, где правда, а где ложь. Где ты, а где он.
— Ты была влюблена в шейха?
— Была, — Хадижа опустила глаза. — В первый год. Он был ко мне добр. Дарил подарки. Водил в пустыню смотреть на звезды. Говорил, что я — его жемчужина.
— А потом?
— Потом привезли новую. Лейлу. И я стала не нужна, — голос Хадижи дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Такова судьба всех женщин здесь. Рано или поздно появляется кто-то моложе, красивее, свежее. И ты превращаешься в мебель. Красивую, дорогую, но мебель.
— Ты боишься, что я стану такой для него?
— Я боюсь, что ты разобьёшь ему сердце, — Хадижа посмотрела Ане прямо в глаза. — Он никогда никого так не любил. Я вижу это по его взгляду. Он готов умереть за тебя. А ты… ты не уверена, что хочешь жить с ним.
Аня замолчала. Потому что Хадижа была права. Она не была уверена. Каждое утро она просыпалась с мыслью: «Уйти или остаться?» И каждое утро оставалась. Но не потому, что не могла уйти — она не пробовала больше после того раза у стены. А потому, что внутри неё что-то держало. Что-то сильное, тёплое, живое.
«Любовь, — шептал внутренний голос. — Это любовь, дурочка. Прими её».
«Это не любовь, — возражал другой, более тихий, но настойчивый. — Это зависимость. Это ловушка. Это магия».
— Откуда ты знаешь, что он меня любит? — спросила Аня.
— Он изменился, — Хадижа пожала плечами, и косички зазвенели снова. — Он стал мягче. Он больше времени проводит с тобой, чем на советах. Он улыбается. Раньше он никогда не улыбался. Только усмехался.
— Может, он просто притворяется.
— Зачем шейху притворяться? Он может взять любую женщину силой. Его здесь никто не судит. Его власть абсолютна. Зачем ему играть роль влюблённого, если он может просто приказать?
Аня не нашлась, что ответить.
***
В гареме было ещё несколько женщин, которых Аня узнала за эти дни.
Зара, тридцатилетняя индианка с кожей цвета крепкого чая и глазами, как два осколка чёрного стекла. Она была танцовщицей в Мумбаи, пока её не продал муж за долги. Зара была молчаливой, почти немой, но её танец — когда она танцевала по вечерам в гостиной под звуки ситара — мог заставить плакать даже каменное сердце. Она носила традиционное сари — яркое, с золотой каймой — и на каждом пальце у неё было по кольцу, а на лодыжках — серебряные колокольчики, которые звенели при каждом шаге.
Ясмина, девятнадцатилетняя ливанка с копной рыжих кудрей, которые она никогда не прятала, и зелёными глазами, похожими на кошачьи. Ясмина была самой младшей в гареме и самой дерзкой. Она не боялась Амира — или делала вид, что не боится. Она могла нагрубить ему, закатить истерику, отказаться от подарка. И он прощал ей. Потому что Ясмина была ребёнком — избалованным, капризным, но ребёнком. Её привезли сюда после того, как её отец, ливанский бизнесмен, разорился и предложил дочь шейху в обмен на финансовую помощь.
— Ты новенькая, да? — спросила Ясмина, когда впервые увидела Аню в саду. У неё был звонкий, почти мальчишеский голос и привычка говорить быстро, глотая слова. — Тебя тоже продали?
— Меня нашли в пустыне, — ответила Аня.
— О, романтика! — Ясмина захлопала в ладоши. — Спасение умирающей девы! Это как в сказках! Только в сказках девушка выходит замуж за принца и живёт долго и счастливо. А здесь — гарем. И куча конкуренток, которые готовы тебя убить за улыбку шейха.
— Ты готова меня убить?
— Нет, — Ясмина рассмеялась. — Мне плевать на шейха. Я люблю другого. Моего охранника. Но это секрет, — она приложила палец к губам и подмигнула. — Никому не говори.
Аня улыбнулась. Впервые за долгое время ей стало легко с кем-то. Ясмина не смотрела на неё с завистью или ненавистью. Она смотрела с любопытством.
— А ты, — спросила Аня, — ты не хочешь сбежать?
— Пыталась. Три раза, — Ясмина задрала рукав платья, показывая длинный шрам на предплечье. — В первый раз меня поймали у ворот. Во второй — в пустыне, через два часа после побега. В третий — я не доехала до аэропорта, меня сняли с такси на блокпосту. После каждого раза — наказание. Подвал. Голод. Побои.
— И ты не сдалась?
— Я сдалась, — голос Ясмины стал тихим. — Я поняла, что отсюда нельзя уйти. Можно только умереть. А умирать я не хочу. Мне девятнадцать. Я хочу жить. Даже здесь. Даже в клетке.
Она взяла Аню за руку и сжала.
— Ты красивая. Самая красивая из нас. Шейх тебя любит. Может, у тебя получится то, что не получилось у меня. Может, ты сможешь его уговорить. Сделать нашу жизнь лучше.
— Как?
— Не знаю, — Ясмина отпустила руку. — Но попробуй. А я пока буду любить своего охранника тайком. У нас свидание сегодня ночью. В беседке у лимонных деревьев. Если не спится — не подглядывай, — она рассмеялась и убежала, оставив Аню одну.
Аня долго смотрела ей вслед. В голове крутилась одна мысль: «Что я здесь делаю? Почему я всё ещё здесь? Почему не бегу?»
Ответа не было.
***
Зарина, узбечка, которая стала самой близкой подругой Ани, была совсем другой. Тихой, кроткой, почти незаметной. Она носила скромные платья — чаще всего белые или бежевые — и никогда не пользовалась косметикой. Её красота была внутренней — светилась изнутри, через глаза, через улыбку, через мягкие, плавные движения.
— Ты счастлива, Зарина? — спросила её однажды Аня, когда они сидели в беседке и пили чай с мятой.
— Я спокойна, — ответила Зарина. — Это не счастье, но и не горе. Я приняла свою судьбу.
— Как ты можешь принимать то, что тебя продали?
— Мои родители не хотели зла, — Зарина опустила глаза в чашку. — У них не было выбора. Семеро детей, нищета, голод. Шейх дал им деньги. Теперь у моих младших братьев есть еда и школа. Моя сестра вышла замуж. Моя мама больше не плачет по ночам.
— А ты? Ты плачешь?
— Иногда, — Зарина подняла глаза, и в них стояли слёзы. — Но редко. Слёзы не помогают. Только портят кожу, — она улыбнулась, но улыбка была грустной.
— Я тебя не понимаю, — Аня покачала головой. — Как можно не бороться?
— А какой смысл? — Зарина пожала плечами. — Борьба требует сил. А силы нужны, чтобы жить. Любить. Находить маленькие радости. Вот, например, сегодня утром я видела, как в саду расцвёл новый бутон розы. Он был белым-белым, с каплей росы на лепестке. Я смотрела на него и думала: «Вот она, жизнь. Она продолжается. Даже здесь».
Аня не нашлась, что ответить. В словах Зарины было что-то мудрое, древнее, женское — то, что она, современная московская девушка с красным дипломом и амбициями, не могла понять. Или не хотела.
— Ты любишь шейха? — спросила Аня.
— Я уважаю его, — ответила Зарина. — Этого достаточно.
— А меня он любит? Как ты думаешь?
Зарина долго смотрела на Аню, потом перевела взгляд на дворец, где в окне кабинета маячила фигура Амира.
— Думаю, да, — сказала она наконец. — Но его любовь — как пустыня. Она может дать жизнь. А может убить.
Аня вздрогнула. Слова Зарины прозвучали как пророчество.
***
Фатима, старшая жена, тридцатипятилетняя итальянка, наблюдала за Аней с высоты своего возраста и опыта. Она не завидовала — она уже прошла через это. Не ревновала — у неё были свои секреты. Она просто жила — в роскоши, в безделье, в ожидании чего-то, что уже не могло случиться.
— Ты знаешь, сколько женщин прошло через этот гарем за восемь лет? — спросила она однажды, когда они загорали у бассейна. — Сорок семь. Сорок семь женщин, которых Амир привёз сюда. Кто-то остался на месяц, кто-то на год. Только я — на восемь лет.
— Почему ты осталась?
— Потому что мне здесь удобно, — Фатима перевернулась на живот, подставляя спину солнцу. Её купальник был ярко-красным, под цвет её губ. — У меня есть личная комната, личный водитель, личный счёт в банке. Я путешествую два раза в год — в Париж, в Милан, на Мальдивы. Я не работаю, не готовлю, не убираю. Я отдыхаю. Всю жизнь.
— Но ты не свободна.
— А кто сейчас свободен? — Фатима приподняла голову и посмотрела на Аню из-под тёмных очков. — Ты была свободна в Москве? Ты работала на дядю, снимала квартиру у тёти, платила кредиты банку. Ты была рабой системы. Здесь я раба одного человека. Разница невелика.
— Разница есть, — твёрдо сказала Аня.
— Какая?
— В Москве я могла уйти в любую минуту. Здесь — нет.
— А куда бы ты пошла? — Фатима усмехнулась. — На завод? В офис? В школу? Стоять за прилавком? Ты молодая, красивая, но без связей и без денег. Максимум, что тебя ждало — должность экскурсовода за копейки. А здесь ты королева.
— Я не хочу быть королевой в клетке.
— Тогда беги, — Фатима пожала плечами. — Но не говори потом, что я не предупреждала. Пустыня не прощает ошибок.
Аня замолчала. Спорить с Фатимой было бесполезно. Женщина прожила слишком долго в этом мире, чтобы её можно было переубедить словами.
***
Ночь, когда Аня узнала правду, была тихой и лунной.
Она проснулась от жажды. Горло пересохло, как в тот раз в пустыне — казалось, что кто-то насыпал туда песка. Она села на кровати, пошарила рукой по столику — стакан был пуст. В кувшине тоже не осталось воды.
— Амина, — позвала она служанку, но та, наверное, спала в своей комнате.
Аня накинула халат — шёлковый, бледно-голубой, с вышивкой журавлей — и вышла в коридор. Вода была в большой гостиной, на втором этаже, где стоял кулер с холодной и горячей водой. Она шла босиком по мраморному полу, и прохлада приятно холодила ступни.
Коридоры дворца ночью были пустынны. Только кое-где горели тусклые ночники, отбрасывая на стены причудливые тени. Луна светила в высокие окна, заливая всё серебряным светом. Сад за окнами казался сказочным — пальмы чернели силуэтами, фонтаны блестели, как расплавленное стекло.
Аня почти дошла до гостиной, когда услышала голоса.
Они доносились из кабинета Амира — тяжёлая дубовая дверь была приоткрыта, и полоска света падала на мраморный пол. Голос Амира был низким, встревоженным. Второй голос принадлежал Ахмеду — старому визирю, которого Аня иногда видела в саду.
Она хотела пройти мимо — не её дело подслушивать. Но замерла, когда услышала своё имя.
— Аня изменилась, — говорил Амир. — Она стала мягче. Она смотрит на меня без ненависти. Иногда мне даже кажется, что она улыбается искренне.
— Приворот действует, господин, — ответил Ахмед. — Старуха получила свой золотой. Она сказала, что эффект будет усиливаться с каждым днём. Через месяц Аня забудет, что когда-то хотела сбежать.
Аня прижалась спиной к холодной стене. Внутри неё всё оборвалось.
— Я боюсь, что она узнает, — продолжал Амир. — Если она поймёт, что её чувства — не настоящие…
— Она не узнает, господин. Старуха сказала, что это невозможно. Магия действует на подсознание. Аня будет думать, что любит вас по собственной воле.
— А если она всё же узнает?
— Тогда она возненавидит вас сильнее смерти, — голос Ахмеда был мрачным. — Старуха предупреждала. Если правда откроется — приворот разрушится мгновенно, и все подавленные чувства хлынут наружу. Ненависть, отвращение, страх. Она не простит вам обмана. Никогда.
— Я знаю, — тихо сказал Амир. — Поэтому никто не должен узнать. Ни она, ни служанки, ни жёны. Это наша тайна. Твоя и моя.
— И Аллаха, господин.
— И Аллаха.
Аня стояла в коридоре, прижавшись к стене, и не могла дышать. Лёгкие отказывались работать. Сердце билось где-то в горле, готовое выскочить наружу. В ушах звенело.
«Приворот, — крутилось в голове. — Приворот. Он приворожил меня. Мои чувства — не настоящие. Моя любовь — фальшивка. Я — кукла. Марионетка. Его игрушка».
Она сползла по стене на пол, не в силах стоять. Ноги стали ватными, руки дрожали. Её вырвало — прямо на мраморный пол, жёлчью и кислотой, потому что в желудке ничего не было.
— Тише, — прошептал внутренний голос. — Ты не должна шуметь. Он услышит.
Она зажала рот рукой, чтобы не закричать. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, отчаянные. Она сидела в коридоре, в луне, в собственной тошноте, и чувствовала, как мир рушится. Каждый кирпичик, который она построила за последние недели — каждую улыбку, каждую нежность, каждый поцелуй — разбивался вдребезги, рассыпался в пыль, как песок в пустыне.
«Я думала, что люблю его, — поняла она. — Я думала, что это судьба. А это была магия. Колдовство. Похоть старого колдуна, который не мог добиться моего сердца честно».
Она поднялась на дрожащих ногах и пошла в свою комнату, шатаясь, как пьяная. Служанки не было. Сокол спал на своей подставке. Аня закрыла дверь на засов — впервые за всё время — и упала на кровать, сжимая подушку в объятиях, чтобы не кричать.
— Ненавижу, — прошептала она в подушку. — Ненавижу тебя. Ненавижу твою магию. Ненавижу твою любовь. Ненавижу твою ложь.
Она не спала всю ночь. Лежала, смотрела в потолок на золотых птиц, которые теперь казались ей падальщиками, и думала. Думала о каждом дне, проведённом здесь. О каждом подарке. О каждом поцелуе. О каждом мгновении, когда она чувствовала тепло в груди.
«Это было ненастоящим? — спрашивала она себя. — Или настоящим, но разбавленным магией? Я действительно начала его любить? Или мне только казалось?»
Она не знала. И это незнание было страшнее любой правды.
***
Утром она не пошла на завтрак. Не вышла в сад. Не взяла сокола на руку. Она сидела в своей комнате, одетая в чёрное платье — то самое, которое когда-то ненавидела, а потом полюбила — и ждала.
Она знала: он придёт. Он всегда приходил, когда она не выходила.
Амир появился в десять утра. Он был в белой кандуре, свежий, благоухающий удом. В руках — букет белых роз, её любимых.
— Ты не пришла на завтрак, — сказал он, входя. — Я волновался.
— Закрой дверь, — ответила Аня, не глядя на него.
Он закрыл. Подошёл ближе, протягивая розы.
— Это тебе. Я сорвал их сегодня утром, когда только рассвело. На лепестках ещё роса.
— Не надо, — она отодвинула букет рукой.
— Что случилось? — голос Амира изменился. Он почувствовал неладное. — Ты заболела? Позвать врача?
— Не надо врача, — Аня подняла на него глаза. Глаза были красными, опухшими от слёз. В них не было любви. Не было ненависти. В них была пустота. — Я знаю всё.
— Что — всё? — он побледнел. Под загаром стало видно, как кожа приобретает сероватый оттенок.
— Я знаю про приворот, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Я слышала ваш разговор с визирем. Ночью. Когда шла за водой.
Амир замер. Розы выпали из его рук и упали на персидский ковёр, рассыпая белые лепестки.
— Аня… — начал он.
— Не называй меня так! — закричала она, вскакивая. — Не смей произносить моё имя! Ты не имеешь права! Ты сломал мне мозг! Ты хуже насильника, ты манипулятор! Ты заставил меня любить тебя! Заставил! Понимаешь? Это не я! Это твоя чёртова магия!
— Аня, дай мне объяснить…
— Что объяснить? — она схватила со стола вазу — ту самую, хрустальную, которую не разбила в прошлый раз — и швырнула её в стену. Ваза разлетелась с оглушительным звоном. — Что ты хотел как лучше? Что ты испугался, что потеряешь меня? Что ты любишь меня? Это всё ложь! Всё!
— Не всё, — он сделал шаг к ней, но она отшатнулась. — Мои чувства к тебе — настоящие. Я действительно тебя люблю. Приворот не для меня. Я выпил его, чтобы ты полюбила меня в ответ.
— Ты выпил? — она остановилась, не понимая. — Что значит — ты выпил?
— Это не тебя приворожили, Аня, — он говорил быстро, торопливо, как будто боялся, что она не даст ему договорить. — Это меня. Старуха сделала зелье для меня. Я выпил его, чтобы ты полюбила меня. Магия действует через меня. Моя любовь передаётся тебе.
— Ты… ты сам приворожил себя ко мне? — Аня смотрела на него, не веря своим ушам. — Ты что, идиот?
— Наверное, — он горько усмехнулся. — Но я не знал, как ещё заставить тебя остаться. Ты ненавидела меня. Ты готова была умереть, лишь бы не быть со мной. Я испугался, что потеряю тебя. Испугался так, что был готов на всё. Даже на магию.
— Ты не имел права! — закричала она, и слёзы хлынули с новой силой. — Ты не имел права играть с моими чувствами! С моим разумом! Это называется пытка! Пытка, понимаешь?
— Я знаю, — он опустил голову. — И я готов понести наказание. Но прошу тебя — выслушай меня до конца.
— Что мне слушать? Ещё больше лжи?
— Правду, — он поднял голову, и в его глазах — тех самых, цвета виски с мёдом — она увидела слёзы. Амир плакал. Шейх, правитель, потомок пророка — он стоял перед ней и плакал, как мальчишка. — Магия сломает мою волю, когда я попрошу старуху снять её. Но мои чувства к тебе не сломаются. Потому что они настоящие. Они были настоящими с того самого момента, как я увидел тебя в пустыне. Полуживую, грязную, но такую живую. Ты сражалась за жизнь. А я хотел сражаться за тебя.
— Зачем ты мне это говоришь? — прошептала Аня.
— Потому что ты должна знать, — он вытер слёзы тыльной стороной ладони. — Даже если ты меня возненавидишь. Даже если уйдёшь. Даже если никогда не простишь. Ты должна знать правду. Всю правду.
— Ты правду говоришь? Или магия заставляет тебя говорить это?
— Ты сама знаешь ответ, — он покачал головой. — Приворот не заставляет меня говорить. Он заставляет тебя любить. Но если бы ты не любила меня хотя бы немного, даже магия не сработала бы. Старуха говорила: семя падает в землю. Но если земля каменная — ничего не вырастет.
— Ты хочешь сказать, что я сама тебя полюбила?
— Я хочу сказать, что ты была готова меня полюбить. Магия просто ускорила процесс, — он сделал шаг к ней. — Аня, я знаю, что я виноват. Я знаю, что поступил непростительно. Но если ты дашь мне шанс — я сниму приворот. Сегодня же. И мы начнём всё заново. Без магии. Без колдовства. Только ты и я.
— Ты снимешь приворот? — она не поверила. — Добровольно?
— Я прикажу Ахмеду отвезти меня к старухе сегодня же вечером, — он кивнул. — Но ты должна знать: после этого ты можешь снова меня возненавидеть. По-настоящему. Навсегда. Ты готова к этому?
— Я хочу знать правду, — твёрдо сказала Аня. — Даже если она убьёт меня.
— Хорошо, — он повернулся, чтобы уйти.
— Стой, — она схватила его за руку. — Я не закончила.
Она разбила ещё одну вазу. На этот раз ту, что стояла на туалетном столике — маленькую, с позолотой. Осколки разлетелись по полу. Аня нагнулась, подняла самый большой, острый, как бритва, и приставила к горлу Амира.
— Что ты делаешь? — спросил он, не двигаясь.
— Я хочу знать, что ты чувствуешь сейчас, — она смотрела ему в глаза, и в её взгляде не было страха. Только ярость. Только боль. — Я хочу знать, боишься ли ты смерти так же, как боялся потерять меня.
— Я не боюсь смерти, — спокойно ответил он. — Я боюсь жить без тебя.
— Ложь!
— Правда, — осколок впился в кожу его шеи, выступила капля крови. Амир не моргнул. — Убей меня, если хочешь. Я заслужил смерть. Но знай: я умру с твоим именем на губах.
Аня смотрела на него, на его спокойное лицо, на каплю крови, которая потекла по шее, на его глаза, в которых не было страха — только любовь. Та самая любовь, которую она ненавидела и боялась. Настоящая или искусственная — она не знала.
— Ненавижу тебя, — прошептала она.
— Я знаю, — ответил он.
Дверь распахнулась. В комнату вбежали охранники с автоматами — кто-то услышал звон разбитой вазы и поднял тревогу. Автоматы были нацелены на Аню.
— Не стрелять! — закричал Амир, отталкивая её руку с осколком. — Выйдите все вон! Немедленно!
— Господин, она пыталась вас убить! — крикнул старший охранник.
— Она пыталась меня любить, — горько усмехнулся Амир. — А я не заслужил её любви. Выйдите. Это приказ.
Охранники неохотно вышли, закрыв за собой дверь. Аня уронила осколок на пол, и тот разбился на ещё более мелкие кусочки.
— Зачем ты это сделал? — спросила она, шатаясь. — Зачем ты спас меня? Я могла убить тебя.
— А ты хотела?
— Я не знаю, — она упала на колени посреди осколков и разбитых цветов. — Я ничего не знаю. Мои чувства — это ложь. Моя любовь — это обман. Моё тело — это марионетка. Я не знаю, кто я без твоей магии.
— Ты — Аня, — он опустился рядом с ней на колени, не обращая внимания на осколки, которые впивались в его бёдра. — Ты — та, кто ползла по пустыне и не сдалась. Ты — та, кто плевала мне в лицо. Ты — та, кто разбивала мои подарки и называла меня похитителем. Магия не меняет суть человека. Ты остаёшься собой. Просто твоё сердце открылось.
— А если это не так? — она посмотрела на него залитыми слезами глазами. — Если без приворота я снова буду тебя ненавидеть? Если я никогда тебя не любила?
— Тогда я отпущу тебя, — тихо сказал он. — Я обещал тебе месяц. Месяц прошёл. Ты свободна, Аня. Я не держу тебя.
— Ты лжёшь.
— Я никогда не лгал тебе, — он взял её руки в свои, и она не отняла. — Я не говорил тебе правду о привороте. Но это была ложь умалчивания, а не прямая ложь. Я не говорил тебе «я не колдовал». Я просто молчал. Это моя вина. Я признаю её.
— Сними приворот, — сказала она, глядя ему в глаза. — Прямо сейчас. Я хочу знать, что я чувствую на самом деле.
— Я попрошу старуху снять, — он кивнул. — Но знай: без него ты снова возненавидишь меня. Ты будешь смотреть на меня и видеть только похитителя. Ты будешь проклинать каждый день, проведённый здесь. Ты будешь мечтать о побеге. Ты будешь меня ненавидеть. По-настоящему. Без магии. Навсегда.
— Хочу знать правду, — твёрдо повторила она. — Даже если она убьет меня.
— Хорошо, — он поднялся и протянул ей руку. — Сегодня вечером я поеду к старухе. А ты пока подумай — готова ли ты к тому, что будет завтра. Потому что обратной дороги не будет. Если я сниму приворот — магия исчезнет навсегда. Я не смогу вернуть твою любовь. Никогда.
— Я готова, — она взяла его за руку и встала.
Они стояли посреди разбитой комнаты, среди осколков, крови и растоптанных роз, и смотрели друг на друга. В его глазах — надежда и страх. В её — решимость и отчаяние.
— Если я уйду, — сказала Аня, — ты отпустишь меня?
— Если ты уйдёшь, — ответил Амир, — я сам отвезу тебя в аэропорт.
— Обещаешь?
— Клянусь Аллахом.
Она кивнула и отвернулась.
— Иди, — сказала она. — Иди к своей старухе. А я буду ждать.
Он вышел. Аня осталась одна в комнате, полной битого стекла. Она села на кровать, обхватила колени руками и закрыла глаза.
«Завтра я узнаю правду, — думала она. — Завтра я узнаю, люблю ли я его на самом деле. Или всё это был обман».
Она не знала, чего боится больше — узнать, что не любит, или узнать, что любит. Оба варианта были страшными. Оба — болезненными. Оба — необратимыми.
За окном сад тонул в сумерках. Фонтаны пели свою вечную песню. Пальмы шелестели листьями. Где-то кричал сокол — Ашраф, её сокол, которого подарил Амир. Он звал её. Или прощался.
Аня открыла глаза и посмотрела на птицу.
— Если я уйду, — тихо сказала она, — я возьму тебя с собой. Обещаю.
Сокол моргнул, наклонил голову и заурчал. Аня улыбнулась сквозь слёзы.
«Завтра, — подумала она. — Завтра всё решится».
Она легла на кровать, закрыла глаза и провалилась в сон — чёрный, тяжёлый, похожий на пустыню ночью. И во сне она снова ползла по песку. Но теперь она не знала, ползёт ли к свободе или обратно во дворец.
Пустыня не давала ответов. Пустыня только ждала. Как и она. Как и он. Как и все они — женщины в золотых клетках, птицы в неволе, соколы, которые забыли, как летать.
Аня спала, и слёзы высыхали на её щеках, оставляя солёные дорожки.
Завтра она проснётся другой.
Или не проснётся вообще.
Продолжение здесь:
Я стараюсь для вас, работаю каждый день без выходных и перерывов, ущемляя себя в отдыхе. И вы, пожалуйста, постарайтесь для меня. Кто может - поблагодарите ДОНАТОМ, кто не может - хотя бы комментарием. Для развития канала важна ваша активность!
Начало здесь:
P.s С любовью, Виктория)