Вечером того же дня, когда солнце окрасило небо в цвет старой меди и запёкшейся крови, Амир уехал к старухе.
Аня видела из окна своей комнаты, как чёрный «Мерседес» выскользнул из ворот гаража и нырнул в сумерки, растворившись среди пальм. Она стояла у стекла, прижавшись лбом к прохладной поверхности, и смотрела вслед. Сокол Ашраф сидел на своей подставке и тоже смотрел — на дверь, на окно, на небо, которое темнело с каждой минутой.
— Он вернётся, — сказала Аня птице, сама не зная, успокаивает ли она сокола или себя. — Он обещал.
Но внутри неё всё дрожало. Не от страха — от ожидания. Через несколько часов она узнает правду. Самую страшную правду в своей жизни: любит она Амира на самом деле или её чувства — всего лишь колдовство, искусно вплетённое в её кровь старыми, выцветшими руками Умм-Рашид.
— Госпожа, — раздался голос за спиной.
Аня обернулась. На пороге стояла Фатима-служанка, та самая, старшая, с пергаментной кожей и глазами, полными вековой мудрости. В руках она держала поднос с чаем и финиками.
— Господин приказал, чтобы вы поели, — сказала Фатима, ставя поднос на столик. — Он сказал, что у вас будет тяжёлая ночь и нужно набраться сил.
— Он сказал, зачем он уехал? — спросила Аня, не отходя от окна.
— Он сказал, что едет исправлять ошибку, — Фатима опустила глаза. — И что если вы решите уйти… он не будет вас удерживать.
— А ты что думаешь? — Аня повернулась к служанке. — Ты давно здесь живёшь. Ты видела много женщин. Думаешь, он отпустит меня? По-настоящему?
Фатима молчала долго. Перебирала край своего передника, сжимала и разжимала пальцы. Потом подняла глаза — и в них было что-то, чего Аня раньше не замечала. Сочувствие. Настоящее, глубокое, выстраданное.
— Шейх Амир — гордый человек, — сказала она наконец. — Он не привык проигрывать. Он не привык, чтобы ему отказывали. Но вы — особенная. Вы не сдались. Вы плюнули ему в лицо. Вы разбивали его подарки. Вы называли его похитителем. Ни одна женщина до вас не осмеливалась на такое.
— И что?
— А то, что он вас уважает, — Фатима шагнула ближе. — Я работаю в этом дворце двадцать лет. Я видела, как шейх входил сюда мальчишкой, как хоронил отца, как брал власть, как строил гарем. Я никогда не видела, чтобы он плакал. А сегодня утром… — она запнулась. — Сегодня утром он вышел из вашей комнаты со слезами на глазах.
— Ты подслушивала?
— Я убиралась в коридоре, — Фатима развела руками. — Стены здесь тонкие. Я слышала ваш разговор. Я слышала, как он сказал, что боится жить без вас. Это не магия, госпожа. Это любовь. Настоящая. Даже если приворот снимут — эта любовь останется. Потому что её нельзя наколдовать.
Аня отвернулась к окну. За стеклом уже совсем стемнело — только фонари в саду зажглись, отбрасывая на пальмы жёлтые пятна света, похожие на глаза диких зверей. Где-то вдалеке кричал павлин — тоскливо, надрывно, как будто оплакивал кого-то.
— Оставь меня, Фатима, — тихо сказала Аня. — Я хочу побыть одна.
— Как скажете, госпожа, — служанка поклонилась и вышла, закрыв за собой дверь.
Аня осталась одна. Сокол молчал. Луна ещё не взошла. Только звёзды — миллиарды холодных, равнодушных звёзд — смотрели на неё с высоты, и каждая, казалось, шептала: «Что же ты выберешь, девочка? Свободу или любовь?»
Она не знала. И не хотела знать. Не сейчас.
***
Амир вернулся глубоко за полночь.
Аня не спала — сидела на кровати, обложившись подушками, и смотрела на дверь. Когда раздались шаги в коридоре, её сердце пропустило удар. Она вскочила, босиком подбежала к двери и распахнула её раньше, чем он успел постучать.
На пороге стоял Амир. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. На нём была та же белая кандура, в которой он уезжал, но теперь она была измята, в пыли, на подоле — бурые пятна, похожие на кровь. От него пахло не удом и табаком, как обычно, а дымом, полынью и чем-то кислым, едким — запахом магии.
— Ты привёз её? — спросила Аня, не здороваясь.
— Она внизу, — голос Амира был глухим, безжизненным. — Я привёз Умм-Рашид. Она согласилась провести обратный обряд.
— Прямо сейчас?
— Если ты готова, — он поднял на неё глаза. В них было что-то, чего она раньше не видела. Смирение. Он смотрел на неё так, как смотрят на чудо, которое вот-вот исчезнет. — Но предупреждаю: обряд будет тяжёлым. Для нас обоих. Старуха сказала, что снятие приворота больнее, чем его наложение.
— Я готова, — твёрдо сказала Аня. — Веди.
Они спустились вниз — по широкой мраморной лестнице с коваными перилами, мимо гостиной, где при тусклом свете ночников мерцали золотые люстры, мимо столовой с длинным столом, где она когда-то пила отравленный сок, мимо библиотеки с книгами в кожаных переплётах, мимо комнаты для кальянов, где на низких диванах валялись шёлковые подушки. Дворец ночью казался огромным, пустым, призрачным. Слуги разошлись. Охрана замерла у постов. Только их шаги эхом разносились по коридорам, отражаясь от высоких потолков.
Умм-Рашид ждала их в малой гостиной — той самой, где Аня впервые пила чай с Фатимой. Теперь гостиная выглядела иначе: все шторы были задёрнуты, свечи — сотни свечей — горели на полу, на столиках, на подоконниках. Посередине, на персидском ковре, стояла медная чаша — та самая, из которой Амир пил зелье. Рядом с чашей — пузырьки, травы, кости, амулеты.
Сама Умм-Рашид сидела на подушках в углу, скрестив ноги по-турецки. Сегодня она выглядела ещё старше, ещё страшнее, чем в прошлый раз. Кожа её была серой, как пепел, глаза — выцветшими, почти белыми, но цепкими, как когти. На руках татуировки хной — змеи и скорпионы — шевелились в свете свечей, создавая жуткую иллюзию жизни.
— Подойди, девочка, — проскрипела она, и голос её был похож на шорох сухих листьев. — Не бойся. Я не кусаюсь.
Аня подошла. Ноги дрожали, но она старалась не показывать страха. Села напротив старухи на подушку, как та указала.
— Ты хочешь снять приворот, — не спросила, утвердила Умм-Рашид. — Знаешь, что будет?
— Скажи.
— Будет больно, — старуха достала из складок одежды маленький глиняный горшочек, откупорила его. Изнутри пахнуло чем-то гнилым, сладковатым, тошнотворным. — Ты почувствуешь, как из тебя вырывают что-то живое. Как будто из души выдёргивают корни. Многие кричат. Некоторые теряют сознание.
— А если я потеряю сознание?
— Значит, так надо, — старуха пожала плечами, и кости её хрустнули, как сухие ветки. — Обряд всё равно завершится. А ты проснёшься утром с ясной головой и пустым сердцем. Или не пустым — посмотрим.
— Я готова, — повторила Аня, сжав кулаки.
— А ты? — Умм-Рашид перевела взгляд на Амира, который стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. — Ты готов смотреть, как она мучается? Ты готов потерять её навсегда?
— Нет, — честно ответил Амир. — Но я готов попытаться её вернуть. Честно. Без магии.
— Глупец, — старуха покачала головой. — Любовь не возвращают. Её либо дарят, либо нет. Но дело твоё. Пейте.
Она протянула Ане горшочек. Внутри была густая, чёрная, как дёготь, жидкость, которая пузырилась и дымилась, издавая запах палёного волоса и серы.
— Что это? — спросила Аня, морщась от вони.
— Противоядие, — Умм-Рашид усмехнулась беззубым ртом. — Песок с той же могилы, слюна той же кобры, волосы — твои — и кровь — его. Только заклинания другие. Обратные. Пей. Не думай о вкусе. Думай о том, что после этого ты станешь свободной.
Аня взяла горшочек дрожащими руками. Жидкость была горячей — обжигала пальцы даже через глину. Она поднесла её к губам, закрыла глаза и сделала глоток.
Вкус был невыносимым. Горьким, как полынь, солёным, как слёзы, и сладким одновременно — той приторной, трупной сладостью, от которой желудок сворачивается в узел. Аня чуть не выплюнула, но заставила себя проглотить. Жидкость потекла по пищеводу, обжигая всё внутри, и упала в желудок тяжёлым, горячим камнем.
— Пей всё, — приказала старуха. — До дна.
Аня выпила. Горшочек опустел. Она отбросила его в сторону, и он покатился по ковру, оставляя чёрный след. Во рту было мерзко — хотелось выплюнуть, вымыть, вырвать вместе с внутренностями. Но она сдержалась.
— Теперь сиди и не двигайся, — Умм-Рашид закрыла глаза и начала читать.
Это было похоже на прошлый раз — те же суры наоборот, тот же шёпот, переходящий в шипение, тот же дым, который поднимался откуда-то из-под ковра и стелился по полу, обвивая ноги Ани холодными щупальцами. Только теперь дым был не чёрным, а белым — призрачным, почти прозрачным, и пах он не ладаном, а чем-то морозным, зимним, как первый снег в Москве.
Аня сидела, сцепив зубы, и чувствовала, как внутри неё что-то происходит. Что-то живое, горячее, пульсирующее — тот самый «огонь», который она ощущала в груди последние недели — вдруг задрожало, забилось, заметалось, как птица в клетке. А потом начало умирать.
Сначала просто ослабело. Потом затихло. Потом — Аня почувствовала это всем телом — что-то лопнуло. Как струна. Как нить, связывающая её с Амиром. Лопнуло, и боль была такой острой, что она вскрикнула и упала на ковёр, скорчившись в три погибели.
— Аня! — Амир рванулся к ней, но старуха остановила его взглядом.
— Не трогай, — прошипела Умм-Рашид. — Если коснёшься, обряд прервётся. Она должна пройти через это одна.
Аня лежала на ковре, сжимаясь в комок, и чувствовала, как из неё вырывают что-то важное. Корни. Те самые корни, о которых говорила старуха. Они были везде — в груди, в животе, в голове, в кончиках пальцев. И каждый корень выдёргивался с болью, сравнимой разве что с рождением ребёнка. Или со смертью.
Она кричала. Негромко — сквозь зубы, почти беззвучно — но кричала. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и кровью — она прокусила губу, когда боль стала невыносимой. В глазах темнело. Комната, свечи, старуха, Амир — всё расплывалось, превращалось в одно цветное пятно, пульсирующее в такт её сердцебиению.
— Сейчас, — прошептала Умм-Рашид. — Сейчас последнее. Терпи.
Аня почувствовала, как что-то чёрное, липкое, живое поднимается из её груди к горлу. Она открыла рот, и из него вырвался не крик — стон, долгий, низкий, похожий на вой раненого зверя. Чёрная жидкость — та самая, что она выпила — хлынула обратно, заливая ковёр, платье, руки. Она кашляла, давилась, выплёвывала её, пока не почувствовала, что внутри стало пусто. Совсем пусто. Как выскобленная тыква. Как квартира, из которой вынесли всю мебель. Как дом, в котором никто не живёт.
— Всё, — сказала старуха, открывая глаза. — Теперь ты свободна, девочка. Твои чувства — только твои. Магия ушла.
Аня лежала на ковре, тяжело дыша, и смотрела в потолок. Люстра с хрустальными подвесками мерцала в свете свечей, отбрасывая на стены разноцветных зайчиков. Красиво. Но внутри — пустота. Ни любви, ни ненависти. Ни гнева, ни страха. Ничего.
— Амир, — прошептала она. — Уведи меня отсюда.
Он подхватил её на руки — лёгкую, как пёрышко — и вынес из комнаты, оставив старуху одну среди дыма, свечей и чёрных пятен на ковре.
— Что с ней будет? — спросил он на пороге, обернувшись.
— Она будет жить, — ответила Умм-Рашид. — Как все. С пустотой внутри. Или заполнит её чем-то новым. Это уже не моя забота.
— Ты получила плату?
— Получила, — она кивнула. — И больше не приходи, шейх. Моя магия не для слабых сердец. А твоё сердце слабо. И её сердце — тоже. Вы оба игрушки в руках судьбы. Не усложняйте.
Амир вышел, не ответив.
Аня прижалась к его груди, слушая его сердцебиение. Оно было быстрым, встревоженным. А внутри неё — ни удара. Только тишина.
***
Утро после обряда наступило внезапно — как удар, как вспышка, как рассвет в пустыне, который не предупреждает, не крадётся, а просто взрывается золотом и огнём.
Аня открыла глаза. Она лежала в своей кровати — в той самой, кровати-лодке из чёрного дерева, с горой шёлковых подушек и одеялом из верблюжьей шерсти. На столике стояли свежие цветы — белые розы, её любимые. На подставке спал сокол, свернув голову под крыло. В окно светило солнце, и лучи его падали на персидский ковёр, оживляя тысячи красок — золото, лазурь, киноварь.
Аня повернула голову и увидела Амира.
Он сидел в кресле у окна, откинувшись на спинку. Глаза его были закрыты, дыхание — ровным, глубоким. Он спал. Видимо, не уходил всю ночь, охранял её сон. На коленях у него лежала книга — та самая Ахматова, которую Аня читала в саду. Он заснул, не дочитав, и закладка — шёлковая ленточка — трепетала на ветру из открытой форточки.
Аня смотрела на него долго, очень долго. Рассматривала каждую чёрточку — чёрные кудри, упавшие на лоб; длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки; шрам над бровью — тонкий, белый, почти незаметный; губы, которые когда-то целовали её. Она смотрела и ждала. Ждала, когда внутри неё что-нибудь проснётся. Любовь? Ненависть? Хотя бы обида? Но нет. Только пустота. Холодная, бесконечная, как пустыня, которую она видела в первую ночь своего пленения.
«Я ничего не чувствую, — поняла Аня. — Совсем ничего. Ни любви. Ни ненависти. Он для меня — чужой. Просто мужчина, который сидит в моей комнате и спит с моей книгой на коленях. И всё».
Она села на кровати, и шорох простыни разбудил Амира. Он открыл глаза — те самые, цвета виски с мёдом — и посмотрел на неё.
В первую секунду в его взгляде была надежда. Он ждал улыбки, ждал «доброе утро», ждал хотя бы намёка на то тепло, которое было вчера. Но увидел только пустоту. И понял всё.
— Не надо, — тихо сказала Аня, хотя он ещё ничего не сказал. — Не надо спрашивать. Ты видишь сам.
— Вижу, — голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Теперь всё, да? Магия кончилась. И ты меня больше не любишь.
— Я тебя никогда не любила, — сказала Аня, и эти слова вышли холодными, как лёд. — То, что было — это колдовство. Ты сам это знаешь.
— Но ты могла бы полюбить, — он встал, подошёл к окну, встал спиной к ней. Плечи его были напряжены, руки сжаты в кулаки. — Без магии. Со временем. Если бы я дал тебе время.
— Ты не дал мне времени. Ты дал мне зелье.
— Потому что я боялся, что ты уйдёшь, — он повернулся, и в глазах его стояли слёзы. Амир не скрывал их. — Я испугался, что не смогу тебя заслужить. Что ты права, и я — чудовище, похититель, тиран. Я хотел стать для тебя хорошим, но не знал как. А старуха сказала, что магия — это быстро.
— Это обман, — Аня отвернулась к окну. — Ты обманул меня. И себя. И теперь мы оба расплачиваемся.
Они молчали. Где-то в саду запела птица — звонко, радостно, как будто не было ни боли, ни обмана, ни разбитых сердец. Фонтаны журчали. Пальмы шелестели листьями. Жизнь продолжалась.
— Выход открыт, — сказал Амир, когда тишина стала невыносимой. — Машина ждёт у ворот. Я прикажу отвезти тебя куда скажешь. В аэропорт. В консульство. В гостиницу.
— Прямо сейчас?
— Когда захочешь, — он прошёл к двери, но на пороге остановился. — Но я прошу: останься на неделю. Как гостья. Не как пленница, не как жена, не как наложница. Как гостья. Твоя комната — твоя. Ты можешь ходить по дворцу и саду свободно. Можешь пользоваться интернетом, звонить родителям — без записи, без контроля. А если через неделю захочешь уйти — уйдёшь.
— А если я уйду сегодня? — спросила Аня.
— Дверь открыта, — он кивнул. — Сегодня. Завтра. Через месяц. Но я прошу — неделю. Всего семь дней. Потом я не буду тебя держать. Клянусь Аллахом.
Аня смотрела на него. В его глазах была мольба — не приказ, не требование, а именно мольба. Шейх, правитель, потомок пророка — он стоял на пороге её комнаты и умолял остаться хотя бы на неделю.
— Хорошо, — сказала она, сама не понимая, зачем это говорит. — Неделя. Но как гостья. И без твоих подарков.
— Без подарков, — он кивнул. — Спасибо, Аня.
Он вышел. Аня осталась одна. Сокол проснулся, расправил крылья, посмотрел на неё жёлтыми глазами.
— Что ты на меня смотришь? — спросила Аня. — Я дура, да? Надо было уезжать сегодня. Сразу. Не оглядываясь.
Сокол моргнул, наклонил голову и заурчал. Урчание было тёплым, ободряющим.
— Молчи, — Аня встала, подошла к окну, распахнула его настежь. Утренний воздух ворвался в комнату, пахнущий розами, жасмином и мокрой землёй после ночного полива. В саду было красиво — очень красиво. Пальмы, фонтаны, бассейн, беседки, мраморные дорожки, по которым уже сновали служанки с вёдрами и вениками. Всё это она видела сотни раз. Но сегодня — впервые — она смотрела на это без ненависти. Просто смотрела.
«Может, он прав? — подумала она. — Может, стоит остаться на неделю? Узнать его без магии. Увидеть настоящего — не колдуна, не похитителя, не тирана, а просто мужчину, который испугался потерять женщину».
***
Она не знала. И не хотела знать. Не сейчас. Следующие дни были странными, как сон.
Аня ходила по дворцу и саду, как призрак. Она здоровалась со служанками, разговаривала с женщинами гарема, кормила сокола и выпускала его полетать — он возвращался всегда, садился на её руку и урчал, как кот. Она завтракала, обедала и ужинала одна — в своей комнате, потому что не хотела видеть Амира. Но чувствовала его присутствие везде. Запах уда и табака остался в коридорах, в гостиной, в саду. Она вдыхала его и не знала, радоваться или плакать.
На третий день она столкнулась с Лейлой в коридоре.
Турчанка шла им навстречу, вся в чёрном — чёрное платье, чёрные волосы, чёрные глаза, в которых горела злоба. Она остановилась, глядя на Аню, как на врага.
— Я слышала, ты уезжаешь, — сказала Лейла.
— Ещё нет, — ответила Аня.
— А зря, — Лейла скрестила руки на груди. — Чем быстрее уедешь, тем лучше для всех. Ты разрушила этот дом. До тебя мы жили спокойно. У каждой было своё место. А теперь? Шейх ни на кого не смотрит. Только на тебя. Даже когда тебя нет рядом.
— Это не моя вина.
— Твоя, — Лейла шагнула ближе, и Аня увидела, как блестят её глаза — влажные, злые, полные слёз, которые она сдерживала из последних сил. — Ты появилась — и всё рухнуло. Я была любимой женой. А стала никем. Я извивалась перед ним, как змея, чтобы он хотя бы посмотрел в мою сторону. А ты — ты плюнула ему в лицо, и он полюбил тебя ещё больше. Это нечестно.
— Жизнь нечестна, — тихо сказала Аня. — Я не хотела тебя обидеть. Я вообще не хотела здесь быть.
— Но ты здесь, — Лейла усмехнулась. — И ты самая красивая. И самая желанная. И самая глупая, потому что не ценишь того, что имеешь.
Она развернулась и ушла, цокая каблуками по мрамору. Аня смотрела ей вслед, и внутри неё что-то шевельнулось — не жалость, не злорадство. Что-то более сложное, похожее на грусть.
«Я разрушила этот дом, — подумала Аня. — Я пришла — и всё сломала. Хотя не хотела. Я просто хотела работать гидом. И заработать на квартиру в Москве».
Она пошла в сад, села у фонтана и долго смотрела на воду. Вода была чистой, прозрачной, и сквозь неё был виден каждый камешек на дне. Как её жизнь — прозрачная, но какая-то неправильная. Перевёрнутая. Сломанная.
На четвёртый день к ней пришла Зарина.
— Ты грустишь? — спросила узбечка, садясь рядом.
— Я думаю, — ответила Аня.
— О чём?
— О том, что делать, — Аня повернулась к подруге. — Уехать или остаться. Я не знаю. Когда я была под приворотом, всё казалось простым. Я любила его — и всё. А теперь… я ничего не чувствую. Смотрю на него — и вижу чужого человека. Но когда я думаю о том, чтобы уехать навсегда, у меня внутри что-то болит. Не сердце — что-то другое. Может, совесть?
— А что тут совестливого? — Зарина пожала плечами. — Он тебя похитил. Приворожил. Ты имеешь право уехать.
— Имею, — согласилась Аня. — Но он отпускает меня. Добровольно. Без охраны. Без слежки. Он держит слово.
— Ты ему веришь?
— Странно, но да, — Аня опустила глаза. — Он никогда не врал мне прямо. Только умалчивал. И он не тронул меня против воли. Ни разу. Даже когда я спала. Даже когда была без сознания.
— Это мало о чём говорит, — Зарина покачала головой.
— Говорит, — Аня подняла глаза. — Говорит, что он не чудовище. Говорит, что он просто… запутался. Как и я.
Зарина молчала долго. Потом взяла Аню за руку и сжала.
— Ты сама решишь, — сказала она. — Но я тебе завидую. У тебя есть выбор. У меня его никогда не было.
Аня обняла подругу, и они сидели так, обнявшись, слушая, как поёт фонтан. Где-то вдалеке кричал сокол — Ашраф, её сокол. Свободный. Но возвращался всегда.
На пятый день Аня набралась смелости и пошла в тайный сад.
Амир сидел там, в беседке, у лимонных деревьев. Он курил кальян — первый раз за всё время, что она его знала — и смотрел на небо. Когда Аня вошла, он не удивился. Только отодвинулся, освобождая место на тахте.
— Садись, — сказал он.
Она села. Не рядом — на расстоянии вытянутой руки. Между ними была пустота — не только физическая, но и эмоциональная. Стена, которую они оба построили за эти дни.
— Я хотела спросить, — начала Аня. — Ты действительно отпустишь меня? Или это игра?
— Я уже сказал, — он сделал затяжку, выпустил дым. — Машина ждёт у ворот. Я отдал приказ: тебя не останавливать. Можешь уйти в любую минуту.
— А если я уйду, ты не будешь меня искать?
— Не буду, — он повернулся к ней, и в глазах его была такая боль, что Ане захотелось отвести взгляд. Но она сдержалась. — Я поклялся Аллахом. Нарушить клятву — значит потерять всё. И душу, и трон, и уважение предков. Я не настолько глуп.
— Значит, я свободна, — прошептала Аня.
— Да, — он кивнул. — Свободна.
Она смотрела на него — на его чёрные кудри, на шрам над бровью, на янтарные глаза, в которых теперь не было ни огня, ни холода. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который проиграл самому себе.
— Ты не хочешь, чтобы я уезжала, — сказала она.
— Не хочу, — честно ответил он. — Но я не могу тебя держать. Ты не моя собственность. Ты — человек. Ты имеешь право на свободу.
— Почему ты не понял этого раньше?
— Потому что я был дураком, — он горько усмехнулся. — Я думал, что деньги, роскошь, подарки — это любовь. Я думал, что если дать женщине всё, она будет счастлива. А счастье оказалось простым — возможность уйти. Или остаться по своей воле.
— Теперь ты понял?
— Поздно, — он выпустил дым в потолок. — Но понял.
Они замолчали. Где-то за стеной тайного сада играла музыка — тихая, арабская, с заунывным пением, похожим на плач. Лимонные деревья пахли свежестью и горечью. Вода в маленьком фонтане журчала, как шепот.
— Аня, — сказал Амир, и она почувствовала, как её имя звучит в его устах иначе — не как приказ, не как мольба, а как прощание. — Если ты уедешь, я не буду тебя искать. Но я буду помнить тебя всегда. Ты изменила меня. Ты сделала меня лучше. Ты показала мне, что такое настоящая сила — не власть, не деньги, а способность отпустить.
— Я ничего тебе не показывала, — Аня покачала головой. — Я просто хотела выжить.
— Ты выжила, — он протянул руку и коснулся её щеки. Она не отстранилась. — И научила меня выживать по-новому. Спасибо тебе.
Он убрал руку, встал и вышел из беседки, не оглядываясь. Аня осталась одна среди лимонных деревьев, вдыхая запах цветов и дыма, и чувствуя, как внутри неё — в той пустоте, что осталась после снятия приворота — начинает что-то зарождаться. Что-то новое, хрупкое, неясное.
«Что это? — спросила она себя. — Уважение? Благодарность? Или любовь? Настоящая, без магии?»
Она не знала. И не хотела знать. Не сейчас.
***
День седьмой. Последний день перед отъездом.
Аня проснулась рано — солнце только вставало, окрашивая сад в розовые и золотые тона. Она оделась в простое белое платье — то, которое купила ещё в Москве, в обычном магазине, за три тысячи рублей. Надела сандалии. Расчесала волосы и заплела их в косу — как любила в детстве, когда мама водила её в школу. Взяла с собой только паспорт, который Амир вернул ей три дня назад, и маленькую сумку — ту самую, с которой она прилетела в Дубай.
Сокол сидел на подставке и смотрел на неё. Он знал, что она уходит.
— Я обещала взять тебя с собой, — сказала Аня, подходя к птице. — Но ты — дикий. Ты умрёшь в Москве. В клетке. Или на балконе. Ты привык к небу, к пустыне, к свободе.
Сокол моргнул, наклонил голову.
— Я выпущу тебя, — Аня открыла клетку, сняла оковы с лапок птицы. — Лети. Ты свободен. Как и я.
Она вышла в сад. Сокол вылетел следом, покружил над её головой, прощаясь, и взмыл в небо — высоко, выше пальм, выше дворца, выше облаков. Аня смотрела ему вслед, пока он не превратился в точку, а потом и точка исчезла.
— Прощай, Ашраф, — прошептала она. — Будь счастлив.
Она пошла к воротам.
По пути она встретила женщин гарема. Лейла смотрела из окна своей комнаты — с ненавистью и облегчением одновременно. Хадижа сидела на скамейке, перебирала чётки и молилась — наверное, за неё. Зара танцевала в гостиной — не глядя, не слушая, просто двигалась под музыку, которая звучала у неё в голове. Ясмина стояла у бассейна, держа за руку своего охранника — того самого, тайного любовника — и улыбалась. Улыбалась Ане, как старшей сестре, которая уезжает в далёкое путешествие.
Зарина догнала её у самых ворот.
— Ты правда уезжаешь? — спросила узбечка, и в глазах её стояли слёзы.
— Правда, — Аня обняла подругу. — Спасибо тебе за всё. За доброту. За поддержку. Ты — единственная, кто не хотел меня убить.
— Береги себя, Аня, — Зарина всхлипнула. — И если когда-нибудь… если захочешь вернуться… двери открыты. Он не закроет их.
— Знаю, — Аня поцеловала подругу в щеку и пошла дальше.
У ворот стоял Амир.
Он был в белой кандуре, свежий, выбритый, с чёткими кудрями, падающими на плечи. В руках он держал маленький пакет — бумажный, неброский, перевязанный бечёвкой.
— Это тебе, — сказал он, протягивая пакет. — Не подарок. Просто… вещь, которая тебе пригодится. Открой потом. В самолёте.
Аня взяла пакет. Не стала открывать.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что, — он посмотрел на неё долгим взглядом — в последний раз, как показалось ей. — Ты уверена?
— Нет, — честно ответила Аня. — Но я должна попробовать. Узнать, кто я без тебя. И без этого места.
— Я понимаю, — он кивнул. — Машина ждёт. Водитель отвезёт тебя в аэропорт. Билет на первый рейс до Москвы уже забронирован.
— Ты всё продумал.
— Я хотел, чтобы у тебя не было проблем, — он протянул руку. — Прощай, Аня.
Она пожала его руку. Ладонь была тёплой, сухой, знакомой. Ей хотелось задержаться — на секунду, на минуту, на час. Но она отпустила.
— Прощай, Амир, — сказала она.
Она села в машину. Двигатель заурчал. Водитель — молчаливый мужчина в белой рубашке — тронулся с места. Машина выехала за ворота, и дворец остался позади — белый, огромный, сказочный. Сад с фонтанами, пальмами, беседками. Комната с кроватью-лодкой и золотыми птицами на потолке. Женщины, которые стали ей почти сёстрами. Сокол, который улетел в небо, как и она сейчас.
Аня смотрела в окно, пока дворец не исчез за горизонтом. Потом достала пакет и открыла его.
Там была маленькая шкатулка — из чёрного дерева, с инкрустацией из перламутра. Аня открыла её. Внутри лежала фотография — та самая, которую Амир нашёл в её кармане в пустыне. Аня, мама, папа и бабушка на фоне ёлки. И рядом с фотографией — маленький шёлковый мешочек. Аня развязала его и высыпала содержимое на ладонь.
Песок. Горсть золотого, сверкающего песка — как тот, в котором она чуть не умерла. И рядом — тонкая золотая цепочка с кулоном в виде сокола с расправленными крыльями.
— Лети, — как будто сказал голос Амира у неё в голове. — Но знай: пустыня ждёт тебя. Всегда.
Аня сжала песок в кулаке, надела цепочку на шею и закрыла глаза. Самолёт взлетел в шесть вечера.
***
Аня сидела у окна, смотрела, как Дубай уменьшается, превращается сначала в макет, потом в картинку, потом в точку. Город из стекла и золота — и дворец, который остался где-то в пустыне, как песчинка, как воспоминание, как сон.
Она летела домой. В Москву. К маме, к старой квартире-студии, к работе, к которой она уже не вернётся — потому что её уволили за прогулы ещё две недели назад. К жизни, которая была до. До пустыни. До Амира. До магии, любви и ненависти, переплетённых в один тугой узел.
Она летела и не знала, правильно ли поступает.
«Я могу нажать на звонок и вернуться, — думала она, глядя на облака, которые проплывали под крылом самолёта, белые, пушистые, похожие на песок. — Мама ждёт. Коля, наверное, с ума сошел, ищет меня по всей пустыне. Но почему мои ноги не двигаются с этого мрамора, когда я вспоминаю тот дворец? Почему, закрывая глаза, я вижу не мамины пирожки и не Колину бороду, а его лицо? Его руки, которые расчёсывали мои волосы после кошмара. Его глаза, которые смотрели на меня так, будто я — единственная женщина на земле. Это свобода? Или другая клетка — только теперь без замка? Я улетела. Я свободна. Я могу начать новую жизнь. Но почему тогда я плачу? Почему мне хочется развернуть самолёт и вернуться? Что же мне делать?»
Она открыла глаза. В салоне было тихо — пассажиры спали, стюардессы разносили воду. Где-то впереди, в бизнес-классе, летел какой-то арабский шейх — не Амир, чужой. Аня посмотрела на его затылок — чёрные волосы, белая кандура — и сердце кольнуло.
— Я остаюсь… пока на одну ночь, — прошептала она, не поднимая глаз.
Но самолёт летел в Москву. И ночь эта была не в Дубае, а в облаках. Между небом и землёй. Между любовью и свободой. Между прошлым, которое она не может забыть, и будущим, которого она боится.
Она закрыла глаза и провалилась в сон. И во сне она снова была в пустыне. Но теперь пустыня не была страшной. Она была родной. И по песку к ней шёл он — Амир. Белый, как песок, чёрный, как ночь, горящий, как солнце. Он протягивал руку и улыбался.
— Вернись, — говорил он. — Или не возвращайся. Я буду ждать. Всегда.
Аня проснулась от того, что самолёт пошёл на посадку. За окном была Москва. Серая, дождливая, холодная. Дома. Она дома.
Но часть её — большая, тяжёлая, важная — осталась там. В пустыне. Во дворце. В его объятиях. И она не знала — найдёт ли она эту часть когда-нибудь снова. Или придётся жить без неё.
— Что же мне делать? — прошептала она, касаясь кулона в виде сокола, который всё ещё висел у неё на шее.
Ответа не было. Только дождь за окном и холод московского лета, который пробрался под кожу и сжал сердце ледяными пальцами.
Она вышла из самолёта, прошла паспортный контроль, забрала багаж — маленькую сумку, с которой прилетела. В зале прилёта её никто не встречал. Мама не знала, что она сегодня вернётся — Аня не позвонила. Хотела сделать сюрприз. Или просто боялась услышать её голос.
Она села в такси и назвала адрес. Машина выехала в город, и знакомые улицы поплыли за окном — мокрые, грязные, родные.
«Я дома, — думала Аня. — Я свободна. Я больше не пленница. Так почему же я чувствую себя в тюрьме? Большей, чем тот дворец?»
Она не знала. И не хотела знать. Не сейчас.
Когда такси остановилось у её дома, она вышла, поднялась на двадцать пятый этаж, открыла дверь своим ключом. Квартира-студия была такой же, как и два месяца назад — маленькой, пыльной, с цветком на подоконнике, который засох. Кто-то — наверное, мама — приходил поливать его раз в неделю, но цветок всё равно умер. Как и что-то в ней самой.
Аня села на скрипучий диван, обхватила колени руками и заплакала. Плакала долго, навзрыд, как в ту ночь в пустыне, когда думала, что умирает.
Но она не умерла. Она выжила. И теперь должна была жить дальше. С памятью. С любовью, которую она не может признать. С песком, который навсегда остался в её сердце — золотым, горячим, бесконечным.
— Что же мне делать? — прошептала она в пустоту комнаты.
Ответа не было. Только дождь за окном. Только кулон на шее — сокол с расправленными крыльями. Только песок в маленьком шёлковом мешочке — песок пустыни, которая когда-то её похоронила, а потом подарила новую жизнь.
Аня сжала мешочек в кулаке и закрыла глаза.
Завтра она позвонит маме. Завтра она попробует найти работу. Завтра она начнёт новую жизнь.
А сегодня — сегодня она позволит себе помечтать. О нём. О них. О том, что было, и о том, что могло бы быть.
— Я остаюсь… пока на одну ночь, — прошептала она.
Но эту ночь она провела не в Дубае. А в Москве. В своей старой квартире, под старым одеялом, с чужим соколом на шее и родной пустотой в сердце.
И заснула с улыбкой.
Потому что знала: утром она проснётся. И примет решение. Какое — не важно. Главное — что оно будет её. Собственное. Свободное.
— Амир, — прошептала она перед сном. — Спасибо тебе. За всё.
И провалилась в темноту — мягкую, бархатную, пахнущую удом и песком. Такую же, как в ту ночь, когда он спас её.
Она не знала, вернётся ли. Но знала: дверь во дворец открыта.
Всегда.
КОНЕЦ!
Я стараюсь для вас, работаю каждый день без выходных и перерывов, ущемляя себя в отдыхе. И вы, пожалуйста, постарайтесь для меня. Кто может - поблагодарите ДОНАТОМ, кто не может - хотя бы комментарием. Для развития канала важна ваша активность!
Начало здесь:
P.s С любовью, Виктория)