— Мама, ну ты опять притащила тряпьё?
Эльвира стояла в коридоре, не разувшись, с пакетом из «Пятёрочки» в одной руке и ключами в другой. Смотрела на брезентовую сумку у двери — оттуда торчал рукав от чьего-то старого жакета.
Клавдия Павловна положила ножницы.
— Это не тряпьё. Это от Тоси, с третьего подъезда. Она прибиралась на даче. Хорошая ткань, между прочим.
— Купила бы себе платье новое. А ты всё с чужими тряпками возишься.
Эльвира прошла мимо сумки на кухню, не поглядев на мать и не поздоровавшись толком. Поставила пакет на стол. Достала йогурт, посмотрела срок, нахмурилась.
— Я тебя по-человечески прошу. Сворачивай ты эту свою… деятельность. Когда Дашка приходит, она каждый раз через коридор продирается. Тут манекен, тут баулы. Это уже не квартира, это склад.
— Это не склад. Это мастерская.
— Мам.
Клавдия посмотрела на дочь поверх очков. Эльвира приезжала редко и всегда по делу.
— Ну что ты на меня смотришь? Я тебя люблю, я о тебе беспокоюсь. Тебе пятьдесят девять. У других в этом возрасте дети, внуки, дача. А у тебя вот это. — Эльвира показала рукой в сторону комнаты.
В комнате стояла «Подольск» — ножная, с чугунной станиной. Рядом — раскроечный стол, на котором лежал распоротый пиджак. На стене на крючках висели катушки. На подоконнике, в банке из-под кофе, стояли ножницы разных размеров.
— И у меня дача, — спокойно ответила Клавдия. — И внучка. И вот это.
— Дача шесть соток в Талдоме.
— Шесть соток — это обычная дача.
Эльвира выдохнула через нос.
— Я не про дачу. Я про то, что соседи смотрят, стыдно. У меня на работе спрашивают, чем мама занимается. А я не знаю, что отвечать.
— Скажи, шьёт.
— Шьёт. Это люди шьют. А ты… — Эльвира замолчала, ища слово. — Ты старьёвщица, мама. Я не хотела этого говорить, но это правда. Ты притаскиваешь в дом чужие старые вещи. Из них что-то делаешь. Это даже не хобби. Это какой-то… образ жизни.
Клавдия молчала. На столе перед ней лежал пиджак, а в пиджаке — распоротый шов. Она собиралась его доделать к восьми, к программе. К восьми уже не успеет.
— Эля, ты йогурт-то поставь в холодильник, а то прокиснет.
Эльвира поставила йогурт в холодильник, взяла свой пакет и ушла. В коридоре, проходя мимо манекена, она его слегка задела плечом. Манекен покачнулся на подставке.
Потом дверь закрылась.
Клавдия посидела за столом, пока чайник не щёлкнул. Чайник она включила ещё до прихода Эльвиры, но в спешке забыла. Налила себе кипятку, бросила пакетик. Посмотрела на пиджак.
Пиджак был из хорошего габардина. Тёмно-зелёного, с почти невидимой ёлочкой. Лет пятнадцать ему, не меньше. На локтях и воротнике — потёртости. Из такого, если распороть и перекроить, выйдет приличный жилет. На осень. Или сумка-шопер, если совсем простой крой.
Клавдия попила чай. Потом надела очки и снова взялась за ножницы.
Шесть лет она этим занималась. Сначала — для себя. Перешила пиджак мужа — Витя умер в двадцатом — себе в куртку. Куртку увидела соседка, Тоська, попросила переделать ей пальто. Потом другая соседка попросила перешить юбку. Потом Дашина одноклассница принесла джинсы, попросила сделать как в «Пинтерест» и показала фотографию. Из джинсов вышел сарафан — длинный, с вставками из старой тюлевой шторы.
Дашина одноклассница сфотографировалась в этом сарафане. Выложила в свой телефон, в этот, как его... Клавдия не разбиралась. Знала только, что после этого к ней начали приходить ещё девочки. Платили, кто сколько мог. Двести, пятьсот. Иногда тысячу.
Эта тысяча, конечно, никого не делает богатым. Но Клавдии тысячи хватало на катушки. На молнии. На пуговицы, которые она перебирала в стеклянных банках, как мелкие монеты.
В прихожей зазвонил домофон. Клавдия пошла открывать.
— Бабуль, это я!
Даша влетела в коридор, скинула кеды, не развязывая шнурков. Куртку — на крючок, рюкзак — на пол. От Даши пахло метро и какими-то сладкими духами.
— Бабуль, я к тебе на час. Можно? Дома мама с Кириллом, они опять...
Кирилл — Дашин отчим. Эльвира была во втором браке.
— Можно. Ты ужинала?
— Я не хочу. Я хочу… — Даша зашла в комнату, посмотрела на манекен. — Бабуль, ты что, на нас обиделась?
— С чего обиделась?
— Ну. Мама же тут была.
Клавдия посмотрела на внучку. Даша была в деда — высокий лоб, тот же прищур.
— Не обиделась. Просто мать у тебя резкая. Это с детства.
— Бабуль, она правда так считает, что ты… ну вот это всё…
— А ты как считаешь?
Даша молчала. Подошла к манекену, погладила пальто на нём. Пальто было драповое, но с подкладкой из старого пледа. Клавдия про этот плед не говорила Эльвире. Перешитый, обтачанный, с воротником-стойкой. Снизу — асимметричный подол.
— Я считаю, что это красиво. Только я не знаю, кому это можно носить. На улицу-то страшно.
— Чего страшно?
— Ну. Скажут. Что это какое-то такое.
— Какое?
— Ну... — Даша с трудом подыскивала слово, водила пальцем по подолу. — Не магазинное.
Клавдия отвернулась к столу. Взяла ножницы, потом положила. Подумала.
— Я в субботу пойду на ярмарку. Тосе обещала. Они там место брали, она одна не справится. Я свои вещи возьму. Посмотрим.
— На какую ярмарку?
— Hand-made, в Сокольниках. Под открытым небом.
Даша оживилась.
— О-о. Это хорошее место. Я туда летом ходила, там реально неплохие штуки. Колечки, керамика. Бабуль, это правильно. Тебе надо.
— Ну вот посмотрим.
Даша задержалась ещё с полчаса. Покрутилась у манекена. Перемерила два пальто. В одном — том самом драповом — посмотрела на себя в зеркале на двери, и Клавдия видела, как у внучки чуть приподнялись плечи. Будто она в этом пальто стала выше.
Потом Даша его сняла и сказала:
— Бабуль, отдашь, если не получится продать?
— Это пальто я тебе и так отдам.
— А если возьмут — мне другое. Хорошо?
— Хорошо.
Даша ушла. Клавдия снова взялась за пиджак. До восьми не доделала, доделала к одиннадцати. Шов получился ровный.
* * *
Лидия выскочила из своей квартиры в халате и в тапках, когда Клавдия с тележкой выходила из лифта. Тележка была обычная, продуктовая, на двух колёсах, но загруженная — баул, четыре вешалки, поверх всего полиэтилен.
— Клав, ты куда это в семь утра?
— На ярмарку.
— А-а. Это что у тебя там?
— Вещи.
Лидия подошла ближе. Поправила халат.
— Это твои или ты у кого… ну. Принимаешь, что ли, как…
— Свои. Шила сама.
— А-а. — Лидия покивала. — Слушай, у меня к тебе разговор. Ты бы поменьше в подъезд через лифт это всё таскала, а? У нас уже соседи говорят, что у тебя там барахолка. Что ты с улицы тащишь, потом в подъезде запах.
— Какой запах?
— Ну какой. Старья.
Клавдия посмотрела на Лидию. Лидия была на семь лет старше, жила в этом подъезде ещё с тех времён, когда их дом был кооперативным. У Лидии был спаниель, она его выгуливала четыре раза в день, и в подъезде после спаниеля иногда пахло мокрой шерстью. Про мокрую шерсть Лидия ничего не говорила.
— Лида, я тороплюсь, сейчас полвосьмого. До ярмарки ещё доехать надо.
— Я тебе по-соседски говорю. Чтоб ты знала, что говорят. А там как хочешь.
Клавдия покатила тележку к выходу. Лидия за ней не пошла.
В метро было пусто. Клавдия сидела со своей тележкой, прижатой к ноге, смотрела на серые поручни. Думала, что Лидии надо было что-нибудь ответить. Чтобы Лидия поняла. Но Клавдия так не умела. Она умела ножницами, иглой, метром. Словами — не умела.
В Сокольниках Тося ждала у входа. Помогла снять баул с тележки. Их место было в третьем ряду, угловое, под маленьким тентом. Тося торговала вязаными носками и варежками — у неё было всё аккуратно разложено по корзинкам. Клавдия развесила своё пальто, жилеты, перешитые юбки, пару рубашек на плечиках. Манекен везти не стала — тяжёлый.
Народ пошёл с десяти.
Подходили. Смотрели. Трогали.
Молодая девушка с пирсингом в брови взяла в руки куртку из перешитой ветровки, повертела. Посмотрела на ценник.
— А это сколько… полторы? За такое?
— За такое, — сказала Клавдия.
— А оно… это типа винтаж?
— Это переделано из старой ветровки. Я её перекроила, поставила вставки, перешила подклад.
— А-а. — Девушка брезгливо повесила куртку обратно. — Это, типа, секонд-хэнд, что ли?
— Это апсайклинг.
— Что?
Клавдия не нашла, что ответить. Слово было непривычное, она его сама услышала от Даши неделю назад. Девушка отошла.
К одиннадцати подошла женщина лет сорока с дочкой. Дочке было около двенадцати. Мать долго трогала драповое пальто, то самое.
— Очень интересно. А это всё ваше? Прямо вы шьёте?
— Я.
— А материал откуда?
— Это из старого пальто. Я перекраивала.
Женщина отступила на шаг.
— А-а. Из старого. То есть это, прошу прощения, секонд-хенд, получается. Восстановленный.
— Это переделанная вещь.
— Ну да. Перешитая. Я просто понять хочу, мы ж на ярмарку hand-made пришли, я думала, тут люди шьют. С нуля. А это всё-таки получается… со старого.
Клавдия посмотрела на дочку женщины. Та держала пальто за рукав, не отпускала.
— Мам, мне нравится.
— Лиза, не надо. Это не модно. Не известно, что там внутри было.
Девочка отпустила рукав. Мать её увела.
К часу подошёл парень с фотоаппаратом, попросил сфотографировать. Клавдия разрешила. Парень навёл объектив на жилеты, потом на пальто, спросил, как её зовут. Клавдия Павловна, сказала. Парень записал, ушёл. Где он это потом разместил и разместил ли — Клавдия не знала.
К трём часам ничего не было продано. У Тоси разлетались носки — мать с дочкой, которые не взяли пальто, купили у Тоси три пары варежек на зиму. Тося была довольна.
В четыре подошла полная женщина в бордовой шапке, выбрала жилет из тёмного шёлка. Жилет был тонкий, на тёплую осень.
— Беру. Сколько?
— Тысяча.
— Тысяча. Хорошо. — Женщина расплатилась. Жилет сама сложила, убрала в сумку. — Я в магазинах такого никогда не нахожу. На мой размер всё одинаковое — китайщина, поликоттон. А тут шёлк. И сидит.
Это была одна продажа за день.
В шесть начали сворачиваться. Тося помогла собрать. Клавдия сложила вещи в баул — медленнее, чем утром, в той же последовательности, что и доставала. Сверху накрыла полиэтиленом.
Тося посмотрела.
— Клав, ты не расстраивайся. Тут публика такая. Они hand-made понимают как бисер плюс макраме. А у тебя другое.
— Я понимаю.
— Ты в интернет давай. Там быстрее находят.
— Я в интернете не разбираюсь.
— Дашку попроси.
— Ну попрошу.
Они доехали на метро вместе до пересадки. Расстались на «Парке культуры». Тося обняла, сказала, что в следующий раз — вместе, опять. Клавдия попрощалась.
Дома она поставила тележку у вешалки. Баул переставила в комнату. Сначала хотела сразу развесить вещи обратно, потом подумала, что не сегодня.
Сняла очки, протёрла глаза.
Подошла к «Подольску». Опустила крышку. Сверху поставила корзину с катушками — корзина всегда стояла на столе, теперь — на машинке.
В кладовке, в дальнем углу, стояла коробка из-под обуви. В коробке — пуговицы, рассортированные по банкам. Клавдия достала коробку, посмотрела. Поставила обратно.
Машинка «Бразер» стояла на столе, рабочая, с заправленной шпулькой. Этот «Бразер» она купила в кредит на полгода, рассрочка от магазина. Первые два платежа она уже отдала. На этой машинке было удобно делать тонкие декоративные строчки — то, что «Подольск» не умел. Клавдия сняла её со стола. Отнесла в кладовку. Поставила к стене.
«Подольск» она тоже отнесла в кладовку, поставив рядом.
Баул из комнаты — туда же.
Манекен сняла с подставки, подставку убрала за дверь кладовки, манекен поставила в угол, накрыла простынёй.
Раскроечный стол сложила. Стол был складной, на петлях — Витя ещё делал, в девяностых. Сложился он хорошо, плотно. Клавдия прислонила его к стене.
Комната стала просторнее.
Клавдия пошла в ванную, помыла руки. Долго смотрела на свои руки — на пальцы с мозолями от ножниц, на маленький порез между большим и указательным, который то заживал, то открывался снова — она вечно задевала его за нитки или иглы. Сейчас можно было бы дать ему зажить.
Вытерла руки полотенцем.
На кухне сварила себе пельмени. Поела. Посмотрела телевизор. Какую-то передачу про путешествия — Япония, что ли, или Корея, она не вникала.
В девять позвонила Даша.
— Бабуль, ну как?
— Нормально.
— А что продала?
— Жилет.
— Один?
— Один.
Даша помолчала.
— Бабуль. А ты не расстраивайся. Это…
— Я не расстраиваюсь. Я машинку убрала.
— Какую машинку?
— Обе.
На той стороне Даша замолчала. Клавдия слышала в трубке, как у неё там играет музыка, тихо.
— Бабуль. Как — убрала?
— В кладовку. И коробки тоже.
— Зачем?
— Хватит, Даш. Я наработалась. Восемь часов на ногах сегодня. И всё впустую.
— Это не впустую. Бабуль.
— Дашенька, ты меня не уговаривай. Я взрослая. Я сама знаю.
Они попрощались. Клавдия выключила свет в комнате. В коридоре оставила лампу над зеркалом — она у неё всегда горела по вечерам. Прошла в спальню, легла. Часа полтора не засыпала.
В голове крутилась одна и та же фраза — «это не модно, не известно, что там внутри было». Не голос той женщины. Не голос Эльвиры. Свой собственный голос, который с этой фразой почему-то соглашался.
Заснула после полуночи.
Утром встала, как обычно, в семь. Поставила чайник. На кухонном столе лежал блокнот — Клавдия в нём вела заказы. Открыла, посмотрела. На этой неделе было записано три имени — Оля Тимохина (юбка, переделка), Маша с шестого подъезда (платье из старого, к Новому году), Алексей Иваныч (брюки на укоротить).
Клавдия посидела с блокнотом. Потом взяла ручку и аккуратно перечеркнула все три записи.
Позвонила Оле, объяснила. Оля удивилась, сказала «ой, как жаль» и попросила телефон какого-нибудь другого мастера. Клавдия пообещала спросить у Тоси. Маше написала смской. Алексей Иваныч был соседский, его она встретила в подъезде днём, объяснила лично.
Алексей Иваныч расстроился больше всех.
— Клавдия Павловна, да как же? У меня там всего-то подкоротить.
— В ателье отнесите. Около метро есть.
— Так в ателье дорого. И качество не то — руки у них не те.
— У меня тоже не те, Алексей Иваныч.
Сказала и пошла домой.
В квартире было тихо. Клавдия села к столу и стала разбирать пуговицы — просто перебирать, по цветам. Пальцы делали это сами.
***
Даша зашла через неделю. С пакетом — конфеты «Мишка косолапый», бабушка такие любила. Прошла на кухню, поставила пакет, в коридоре остановилась и осмотрелась.
Манекена не было. Машинок в комнате не было. Раскроечный стол не стоял у окна.
Даша зашла в комнату. Постояла. Подошла к окну, где раньше был стол, провела пальцем по подоконнику.
— Ты всё убрала… А коробки где?
— В кладовке.
— Покажешь?
— Зачем?
— Ну так. Покажешь?
Клавдия открыла кладовку. Внутри, до потолка, стояли коробки. Восемь штук, обувных. Рядом — большой баул с ярмарки, так и не разобранный.
Даша заглянула. Не полезла внутрь.
— Бабуль. У тебя там вещей на маленький магазин.
— Это всё ничего не стоит.
— Бабуль.
— Даш, не начинай.
Даша вышла из кладовки, прикрыла дверь.
Они попили чай. Даша рассказала про учёбу — у неё на дизайне был зачёт по композиции, она его сдала на четвёрку, преподаватель сказал, что «глаз есть». Клавдия слушала. Конфеты они почти не ели.
Когда Даша уходила, в прихожей задержалась.
— Бабуль, я твою джинсовку возьму. Можно?
— Какую джинсовку?
— Ну, ту. Что ты из дедовой переделала. С вышивкой.
Эта джинсовка висела отдельно от других — в шкафу в спальне, на отдельных плечиках. Витя её носил в конце восьмидесятых, тогда джинсовая куртка считалась редкой вещью. После него она долго висела. Клавдия её перешила два года назад — обрезала рукава до трёх четвертей, поставила вставку из старого мужского галстука на спинку, по краям бортов прошла цветными нитками — гладью, мелким стежком, как когда-то училась в художественной школе при доме культуры в Подольске.
Куртка получилась странная. Слишком яркая для Клавдии. И слишком памятная.
— Можно, бери. Куда тебе?
— В Парк Горького. Там фестиваль в субботу.
— Какой ещё фестиваль?
— Эко. Про переработку, про вторичные вещи. Девочки с курса ведут. Я обещала прийти.
Клавдия пошла в спальню, сняла джинсовку с плечика, принесла. Даша приложила к себе.
— Бабуль.
— Что?
— Я тебя люблю.
Клавдия её коротко обняла и отпустила.
* * *
В следующую субботу Даша пошла на фестиваль с двумя подругами с курса. В Парке Горького было тепло — конец сентября, настоящее бабье лето. Они зашли через главный вход, со стороны Крымского моста. На главной аллее стояли палатки — переработка пластика, ателье из апсайклинга, выставка эко-сумок, лекция на сцене про устойчивую моду.
Даша надела джинсовку поверх белой футболки. Никакой особенной задумки — просто хотела, чтобы было удобно. Куртка села свободно, рукава три четверти.
Они погуляли. Послушали кусок лекции. Сфотографировались втроём у инсталляции из пластиковых бутылок. Поели вафли.
Около часа дня к Даше подошёл мужчина. Высокий, лет сорока, в чёрной рубашке, с короткой стрижкой. На запястье — татуировка, тонкая стрелка вверх. У него на бейдже было написано — «Тимур Аббасов, куратор».
— Прошу прощения. — Он смотрел на куртку. — Можно вопрос?
— Да.
— Это где сделано?
— Это бабушка.
— Бабушка? — Тимур поднял брови. — В каком смысле — бабушка?
— Моя бабушка сшила. Точнее, она перешила из дедовой куртки.
— Из дедовой?
— Ну да. — Даша почувствовала, что улыбается. — Старая джинсовая куртка, восьмидесятых. Она её распорола, перекроила, сделала вставку из его галстука вот здесь, видите. И вышивка — она сама вышивала.
Тимур посмотрел на спинку. Зашёл сбоку, посмотрел на вышивку по бортам.
— Сколько ей лет?
— Куртке?
— Бабушке.
— Пятьдесят девять.
— Она шьёт?
— Шила. Перешивала старые вещи.
— Шила в прошедшем времени?
Даша помолчала.
— Она перестала. Месяц назад. Ходила на ярмарку, ничего не продала почти, ей сказали, что это секонд-хенд. Она убрала машинку.
Тимур посмотрел на Дашу очень внимательно. Потом обернулся, посмотрел на сцену — там кто-то говорил в микрофон, — потом снова на Дашу.
— Где она живёт?
— В Тушино.
— Можно к ней поехать?
— Когда?
— Сегодня.
Даша растерялась.
— Прямо сейчас?
— Если она дома и не против. У меня здесь до четырёх, потом я свободен.
— Я… я ей сейчас позвоню.
Даша отошла в сторону. Подруги смотрели на неё с интересом, не подходили. Даша набрала бабушку.
— Бабуль, это я.
— Что случилось?
— Ничего. Слушай. Тут на фестивале один дядя. Он у меня спросил про джинсовку. Хочет к тебе приехать. Посмотреть твои работы.
— Какой еще дядя?
— Куратор. На бейдже так и написано — куратор. Зовут Тимур Аббасов. Он, кажется, серьёзный.
Клавдия помолчала.
— Даша, у меня всё в кладовке. Я не доставала.
— Бабуль, достанешь? Можно?
— А ему зачем?
— Я не знаю. Бабуль, ну скажи — можно?
Клавдия помолчала ещё.
— Скажи, пусть приезжает. Часам к шести. Адрес скажи.
Конец первой части.
***
Дорогие друзья! Продолжение здесь
Также рекомендую прочитать: