Глава 4
На четвёртый день Оля впервые по-настоящему испугалась не боли, а будущего. Боль к этому времени уже стала неотъемлемой частью ее жизни. Она приходила волнами, жгла, тянула, стягивала кожу, не давала уснуть глубоко и не отпускала даже тогда, когда лекарства делали мир мутным и далёким. Но боль хотя бы была понятной. Вот она. Здесь. Сейчас. А будущее стояло где-то впереди чёрной дверью без ручки.
Утром в палате было тихо. Соседнюю кровать ночью освободили, и теперь рядом никто не стонал, не звал медсестру, не просил воды. Только прибор у изголовья мерно отмерял секунды, да в коридоре изредка скрипели колёса тележки. Свет в окно лился бледный, больничный, такой, от которого кожа кажется ещё более уставшей.
Оля лежала с открытыми глазами и слушала собственное дыхание. Ей казалось, что она уже умеет различать по звукам всё, что происходит вокруг: шаги Сони, тяжёлую походку отца, осторожные движения матери, быстрые движения молодой санитарки, ровную поступь Ильи Аркадьевича. Странно, как быстро человек цепляется за мелочи, когда вся его жизнь внезапно сужается до нескольких метров палаты.
Нина Павловна пришла рано. Принесла тёплые носки, маленькую расчёску, хотя пользоваться ею пока было рано, и баночку детского крема, которую врач, конечно, сразу отложил в сторону.
– Мам, зачем расчёска? - хрипло спросила Оля.
– Просто принесла. Пусть лежит.
– Чтобы делать вид, будто всё как раньше?
– Чтобы ты знала: как раньше уже не будет. Но и так, как сейчас, тоже не останется.
Оля не ответила. Эта материнская привычка говорить простыми словами иногда раздражала её, а иногда спасала.
Нина Павловна присела рядом, поправила край одеяла, хотя в этом не было никакой необходимости, и тихо сказала:
– Марина вчера снова приезжала.
– Зачем?
– Документы привезла. И сказала, что в салонах всё держится.
– Держится? - Оля усмехнулась одними глазами. - На мне всё держалось.
– Не только на тебе.
– Мам, не утешай меня дежурным тоном.
Мать опустила взгляд.
– Я и не утешаю. Просто рядом с тобой есть люди, которые не сбежали.
Вот это слово Оля сразу услышала.
– Сбежали?
Нина Павловна поняла, что проговорилась, и замолчала. Но было уже поздно.
– Кто?
– Оленька, тебе нельзя сейчас...
– Кто сбежал?
Голос у неё сорвался от внутренней дрожи.
Мать медленно выдохнула.
– Никто не приезжал из подруг. Пока.
– Пока? - Оля сжала простыню пальцами. - Четыре дня прошло.
Тишина после этой фразы стала густой и почти осязаемой.
Оля смотрела в потолок. Сердце билось часто, нехорошо. Не так, как от страха в ту ночь. Иначе. Тяжелее. Словно внутри что-то одно за другим отрывалось и падало. Она вдруг очень ясно вспомнила Ларису, её блестящий смех, Кристину с телефоном в руке, Алёну, которая всегда говорила "мы же свои". Вспомнила бесконечные завтраки, поездки, общие фотографии, дни рождения, сюрпризы, разговоры до ночи, просьбы, советы, подарки, цветы, совместные планы.
И пустоту.
– Сообщения были? - спросила она.
– Были.
– Много?
– Первые сутки да.
– А потом?
– Потом меньше.
Оля прикрыла глаза.
– Ясно.
Нина Павловна хотела взять её за руку, но Оля едва заметно отдёрнула пальцы. Не из злости. Просто ей нужно было хотя бы что-то удержать внутри себя, не дать сразу рассыпаться на глазах у матери.
Днём пришёл Илья Аркадьевич. Осмотрел повязки, уточнил самочувствие, задал обычные вопросы про боль, сон, слабость. Всё это звучало по-деловому привычно. Но Оля уже начинала улавливать за его ровным тоном не только профессиональную собранность, но и внимательность к тому, о чём она не говорит.
– Вы сегодня напряжены сильнее обычного, - заметил он.
– А у вас есть шкала?
– Есть.
– И сколько у меня?
– Высоко.
Оля бы, наверное, усмехнулась, если бы лицо не отзывалось болью даже на попытку изменить выражение.
– Мои подруги не пришли.
– Я понял.
Ей стало досадно.
– И всё? Это ваш врачебный комментарий?
– А что вы хотите услышать?
– Что это временно. Что они испугались. Что потом одумаются.
Илья Аркадьевич поправил перчатку и ответил спокойно:
– Возможно, кто-то действительно испугался. Но беда почти всегда очень быстро показывает, кто есть кто.
Оля отвернулась к окну.
– Прекрасно.
– Нет. Болезненно. Но полезно.
– Сейчас мне не нужна польза.
– Сейчас вам нужна правда и силы.
Она помолчала, потом вдруг спросила:
– Когда я увижу себя?
Вот этот вопрос наконец изменил и его взгляд. Совсем чуть-чуть.
– Не сегодня.
– А когда?
– Когда ткани будут в состоянии, в котором это не станет для вас слишком сильным ударом.
– А если я хочу сейчас?
– Значит, сейчас нельзя.
Оля резко вдохнула.
– Это моя жизнь.
– Да.
– Моё лицо.
– Да.
– Тогда почему все решают за меня?
Илья Аркадьевич выдержал паузу.
– Потому что в такие дни человек не всегда способен защитить себя от того, к чему ещё не готов.
Ей хотелось злиться. На него. На мать. На Сонину осторожность. На белый потолок. На свои руки, которые стали такими слабыми. На весь этот порядок, в котором её будто больше никто не спрашивал. Но злость быстро выдохлась, и на её месте осталась только усталость.
– Я боюсь, - сказала она вдруг совсем тихо.
Илья Аркадьевич сел на стул возле кровати.
– Это нормально.
– Нет. Я не про операции. Не про боль. Я боюсь, что если увижу себя, то... не смогу дальше.
– Сможете.
– Откуда вы знаете?
– Потому что вы уже идёте дальше. Хотя вам кажется, что вы только лежите.
Она долго молчала. Потом прошептала:
– У меня всё было завязано на лице.
Доктор не стал сразу отвечать. И за это она была ему благодарна. Ненавидела, когда люди торопятся с утешением.
– Не всё, - сказал он наконец.
– Вы меня почти не знаете.
– Достаточно, чтобы увидеть: дело не только в лице. Вы привыкли всё контролировать. Привыкли быть той, на кого смотрят снизу вверх. Привыкли не просить. Привыкли первой входить в комнату.
– И?
– И теперь вам кажется, что без этого вы никто.
Оля сжала веки.
Потому что так оно и есть.
Вечером она почти не говорила. Мать читала что-то в телефоне, отец сидел в коридоре, Марина прислала короткое сообщение через Нину Павловну: "Если нужно, я приеду в любое время". Лариса не написала. Кристина тоже. Алёна отправила сухое: "Как она?" - и после ответа матери больше не выходила на связь.
Ночью Оля проснулась от ощущения, что кто-то стоит рядом. Это была Соня. Поправляла систему, почти бесшумно.
– Я вас разбудила?
– Нет. Мне и так не спится.
– Боль?
– Нет. Голова.
Соня понимающе кивнула.
– Такое часто бывает.
Оля смотрела в темноту палаты.
– Соня, я очень страшная?
Молодая медсестра замерла. Ей было, наверное, двадцать семь, не больше. К таким вопросам в медучилище не готовят. Там учат ставить капельницы, менять повязки, следить за состоянием. А как отвечать женщине, которая лежит в темноте и собирает остатки себя по кускам, этому не учат.
– Вы сейчас раненая, - сказала Соня тихо. - Это не одно и то же.
– То есть да.
– То есть сейчас не время придавать словам окончательный смысл.
Оля усмехнулась горько.
– Красиво сказали.
После этих слов в палате снова стало тихо. Только где-то вдалеке хлопнула дверь.
На следующий день перевязка была тяжелее обычного. Оля терпела, но в какой-то момент у неё потемнело в глазах. Илья Аркадьевич сразу это заметил.
– Дышите глубже.
– Очень умный совет, - выдохнула она.
– Да. И рабочий.
– Я вас сейчас ненавижу.
– Хорошо. Значит, сил прибавилось.
Соня едва заметно улыбнулась и тут же опустила глаза. А Оля вдруг поняла, что впервые за эти дни внутри неё шевельнулось что-то живое, похожее не на страх и не на боль, а на обычную человеческую реакцию. Раздражение. И почему-то это даже обрадовало.
После перевязки Илья Аркадьевич остался ещё на несколько минут.
– Сегодня вечером можно будет частично убрать часть повязки для обработки. Я хочу, чтобы вы морально подготовились.
– То есть зеркало скоро?
– Скоро.
– Вы будете рядом?
– Да.
– А если я закричу?
– И это переживём.
– А если попрошу снова всё закрыть?
– Закроем.
– А если скажу, что не хочу жить так?
– Значит, будете говорить это мне. Не себе в одиночку.
Оля посмотрела на него внимательно. Очень внимательно.
– Вы всем так говорите?
– Нет.
– Почему мне да?
– Потому что вы из тех, кто в одиночку может натворить внутри себя больше беды, чем думает.
Он встал и вышел. А она ещё долго смотрела в дверь, за которой он исчез.
Вечер тянулся мучительно долго. Нина Павловна была рядом, но почти не говорила. Наверное, чувствовала, что дочь уходит внутрь себя всё глубже. Сергей Михайлович зашёл на минуту, поправил подушку, спросил, нужно ли что-нибудь принести, и, не дождавшись ответа, просто погладил её по руке. Как в детстве, когда она лежала с температурой.
Ближе к девяти в палату пришли Илья Аркадьевич и Соня.
Оля сразу всё поняла.
– Сейчас?
Доктор кивнул.
– Сейчас только часть. Недолго. Если почувствуете, что тяжело, остановимся.
Сердце у неё застучало так, что она услышала его в ушах.
– Мама, выйди.
– Оля...
– Выйди, пожалуйста.
Нина Павловна вскинула на врача беспомощный взгляд. Тот чуть заметно кивнул. И она вышла, прижав пальцы к губам.
Соня осторожно помогла Оле приподняться. Илья Аркадьевич встал сбоку. Его голос был спокойным, медленным, будто он вёл её через тёмную воду.
– Смотрите не сразу. Дайте глазам привыкнуть.
– Мне уже плохо.
– Я знаю.
Сначала она увидела только край металлической поверхности. Не зеркало даже, а отражающий экран небольшого инструмента. Потом белый свет лампы. Потом свою шею, бинты, обрывок щеки.
И только потом лицо.
Нет, не лицо.
Что-то чужое.
Стянутое. Неровное. Бледно-красное там, где уже можно было смотреть, и закрытое обработанными участками там, где ещё нельзя. Глаз как будто стал одинокой точкой в этом новом, незнакомом контуре. Губы были припухшими. Кожа шла иначе. Всё было не так. Всё.
Оля сначала даже не вскрикнула.
Просто застыла.
Потом её начало трясти.
– Уберите, - шепнула она.
Никто не двинулся.
– Уберите! - выдохнула она уже громче.
Соня сразу опустила отражающую поверхность. Илья Аркадьевич сделал шаг ближе.
Оля дышала часто, рвано.
– Это не я.
– Это вы. Сейчас. После травмы.
– Нет.
– Оля...
– Нет! Это не я!
Она попыталась отвернуться, но тело было слишком слабым, движения вышли беспомощными и от этого ещё более страшными. Слёзы пошли сами, боль от увиденного поднялась из самой глубины души.
– Я не хочу так.
– Я знаю.
– Я не хочу, чтобы кто-то видел.
– Хорошо.
– Я не выйду отсюда.
– Сейчас и не нужно.
– Я не смогу...
И тут он сделал то, чего от врача она не ожидала. Не стал говорить "успокойтесь". Не стал уверять, что всё не так плохо. Не начал сыпать профессиональными формулировками.
Он просто сказал:
– Смотрите на меня.
Она не сразу смогла. Но всё же подняла взгляд.
– Вы сейчас увидели не финал, - тихо произнёс он. - Вы увидели тяжёлый этап лечения. Это очень страшно. Я понимаю. Но это не конец.
– Вы не можете знать...
– Могу. Потому что я уже видел, как люди возвращались из состояний хуже.
– А если я не вернусь?
– Тогда мы пойдём вместе дальше.
Слёзы текли, и Оля уже не пыталась их остановить. Всё тело дрожало от усталости, ужаса и какого-то нового, почти детского чувства беззащитности.
В дверь тихо постучали. Это была Нина Павловна. Она не вошла, просто спросила из коридора:
– Можно?
Оля зажмурилась.
– Нет.
И мать не вошла. Осталась там, за дверью. И, может быть, это было самой большой любовью в ту минуту - не ломиться в чужую боль, даже если эта боль у твоего ребёнка.
Через несколько минут Оля обессилела так, что просто закрыла глаза. Соня поправила ей подушку. Илья Аркадьевич проверил повязку ещё раз, уже молча.
Когда они собрались выходить, Оля вдруг открыла глаза и спросила:
– Скажите честно. Мужчины будут отворачиваться?
Соня замерла. А Илья Аркадьевич ответил без колебаний:
– Пустые люди - да. Свои - нет.
– А подруги?
– С ними вы уже, кажется, начинаете всё понимать.
Оля снова закрыла глаза.
– Тогда, может быть, это даже хорошо.
– Что именно?
– Что всё это притворство ушло так быстро. Было бы хуже жить среди них ещё десять лет и не знать.
Он посмотрел на неё дольше обычного.
– Это очень взрослый вывод для человека, который только что увидел себя заново.
– Я не взрослая. Я просто устала.
Но в этих словах уже не было прежней паники. Только горечь. Тяжёлая, зрелая горечь. Та самая, после которой иногда начинается настоящее выздоровление.
Ночью она почти не спала. Лежала, смотрела в темноту и снова, и снова вспоминала отражение. Оно стояло перед глазами так ясно, будто зеркало всё ещё держали у кровати. Но вместе с этим в памяти упрямо возвращался и другой образ: светлые спокойные глаза врача, который не отвёл взгляда, когда она сломалась у него на глазах.
А утром, когда Нина Павловна достала её телефон, чтобы проверить сообщения, оказалось, что за последние сутки подруги снова не написали ничего.
Ни одна.
Следующая глава: