Глава 3
Утро в больнице всегда наступает рано. Не так, как дома, где сначала сереет окно, потом где-то на кухне шумит чайник, потом слышны шаги соседей за стеной. Здесь утро врывается щелчком выключателя, скрипом каталок, запахом антисептика и деловитой спешкой людей в белом. Утро не спрашивает, готов ли ты к нему. Просто приходит и требует жить дальше.
Нина Павловна не спала совсем. Сергей Михайлович, кажется, тоже, хотя несколько раз прикрывал глаза, сидя на жёстком пластиковом стуле в коридоре. Но стоило кому-то выйти из двери отделения, как он тут же поднимал голову. Он не задавал лишних вопросов, не ходил туда-сюда, не спорил с медсёстрами. Только смотрел так, будто одним взглядом держал дочь на этой стороне жизни.
К восьми утра волосы у Нины Павловны выбились из причёски, тушь осыпалась, губы пересохли, но она всё равно часто и упорно спрашивала одно и то же:
– Можно нам хотя бы издалека посмотреть?
– Пока нет, - мягко отвечали ей.
– Когда можно будет?
– Как только разрешат врачи.
И ведь никто не грубил. Никто не повышал голос. Но в каждом ответе было то, через что любовь родителей не могла сейчас переступить - правила, регламенты и выздоровление Оли. Их дочь лежала совсем рядом. В этом же здании. Может быть, в нескольких десятках шагов. Но между ними стояли двери, процедуры и аппараты.
В девятом часу Илья Аркадьевич вышел к ним снова. На этот раз уже без шапочки, в чистом халате поверх тёмной рубашки. Лицо у него было сосредоточенное, уставшее, но спокойное. Он не суетился. Именно это внушало доверие сильнее любых успокаивающих слов.
– Доброе утро.
– Оно доброе? - почти беззвучно спросила Нина Павловна.
Он не обиделся. Лишь кивнул.
– Для нас с вами - тяжёлое. Но ваша дочь пережила ночь. И это хороший знак.
Сергей Михайлович поднялся.
– Что дальше?
Илья Аркадьевич достал папку, быстро просмотрел какие-то записи и только потом ответил:
– Состояние остаётся тяжёлым, но стабильным. Есть ожоги лица, шеи, частично рук. Мы следим за дыханием, за реакцией тканей, за общими показателями. Потом будет поэтапное восстановление. Не один день и не одна неделя.
Нина Павловна села ровнее. Уже хоть какая-то ясность.
– Она в сознании?
– Иногда приходит в себя. Ненадолго. Пока это лучше даже не форсировать.
На слове "лицо" врач по-прежнему не делал лишних пауз. Не ходил вокруг да около. И Нина Павловна была ему за это благодарна, хотя каждое такое слово ранило сердце матери.
– Она спрашивала зеркало, - добавил он после короткой паузы.
Мать вздрогнула.
– Господи...
– Мы не дадим ей сейчас смотреть на себя. Рано. Ей и без того тяжело.
Сергей Михайлович кашлянул в кулак и произнёс глухо:
– Доктор, скажите прямо. Красивой она уже не будет?
Вопрос прозвучал так неожиданно, что Нина Павловна резко повернулась к мужу.
– Серёжа!
Но Илья Аркадьевич не отвёл взгляд.
– Сейчас рано говорить о конечном результате. Будут операции. Будет долгая работа. Я понимаю, что вы хотите знать всё сразу. Но честный ответ такой: мы будем бороться за то, чтобы она не только жила, но и могла вернуться к нормальной жизни.
В тот же день в больнице появился первый букет. Огромный, светлый, с ленточкой и карточкой без подписи. Потом курьер привёз второй, уже от Ларисы. Потом кто-то из знакомых Жанны написал Нине Павловне в мессенджере, что "все очень переживают" и "если что-то нужно, пусть обязательно говорят".
Вот только говорить было не с кем.
Телефон Нины Павловны не умолкал первые часы. Звонили знакомые, дальние родственники, какие-то сотрудники салонов, даже женщина, у которой Оля когда-то снимала помещение под первый кабинет. Все охали, ахали, говорили, что это ужасно, что они молятся, что мир сошёл с ума. Но к обеду поток звонков пошёл на спад. К вечеру остались только самые близкие.
И ни одна из Олиных подруг не приехала.
Нина Павловна сначала оправдывала их. Сама себе. Может, боятся. Может, не знают, пускают ли сюда. Может, им тяжело. Может, ещё утро. Может, подъедут позже. Но к вечеру второго дня и ей стало ясно: сочувственные сообщения из телефона - это не присутствие.
Марина приехала первой из тех, кого Оля называла своими. Не подруга. Администратор старшего салона. Женщина тридцати пяти лет, собранная, без лишней нежности в голосе, но очень надёжная. Она привезла документы, тёплую кофту для Нины Павловны и контейнеры с едой, которые сама же и приготовила.
– Вы хоть поешьте, - сказала она, ставя пакет на подоконник.
– Спасибо, Мариночка, - устало выдохнула Нина Павловна. - А ты как узнала?
– Мне Роман написал. И девочки из салона. Мы все в шоке.
Сергей Михайлович посмотрел на неё внимательнее.
– Что в салонах?
– Держим. Я всем сказала без самодеятельности. Запись не отменяем, панику не разводим. Но... вопросы уже начались.
– Какие ещё вопросы? - резко спросил отец.
Марина помедлила.
– Клиенты знают Ольгу Сергеевну в лицо. Для этого бизнеса это важно. Уже спрашивают, правда ли, что она в тяжёлом состоянии. Кто-то видел новости в городских пабликах. Без фамилии, но всё равно слухи пошли.
Нина Павловна побледнела ещё сильнее.
– Новости?
Да. Беда давно уже перестала быть только их бедой. Она выползла в чужие телефоны, в короткие пересказы, в заголовки без души, в комментарии незнакомых людей.
Сергей Михайлович сжал пальцы так, что побелели костяшки.
– Уберите это всё от неё.
– Конечно, - быстро сказала Марина. - Я уже попросила девочек ничего не обсуждать при ней. И телефон пока лучше не давать.
Илья Аркадьевич, который вышел к ним в этот момент, услышал последние слова.
– Правильно. Чем меньше внешнего шума в первые дни, тем лучше.
Он посмотрел на Марину:
– Вы сотрудница?
– Да. Старший администратор сети.
– Тогда помогите семье с организационными вещами. И следите, чтобы до пациентки не доходили ни фото, ни обсуждения, ни лишние разговоры.
Марина кивнула.
– Поняла.
Это был первый раз, когда Нина Павловна увидела в его голосе не только профессиональную собранность, но и какую-то почти личную защиту. Как будто он уже мысленно поставил вокруг Оли границу и не собирался пускать туда никого случайного.
На третьи сутки ей разрешили ненадолго зайти в палату. Только матери. В маске, халате, шапочке. Нина Павловна дрожала так, что медсестра Соня молча поддержала её под локоть.
– Только ненадолго, - предупредила Соня. - И спокойно, хорошо?
– Я спокойно, - прошептала мать, хотя губы у неё уже дрожали.
Оля лежала почти неподвижно. Лицо было закрыто повязками так, что у Нины Павловны на секунду всё поплыло перед глазами. Дочка казалась сразу и своей, и неузнаваемой. Только глаза, ресницы и часть лба. И руки. Одна рука лежала поверх одеяла, с катетером, с тонкими пальцами, которые мать узнала бы из тысячи.
– Оленька... - выдохнула она.
Оля открыла глаза не сразу. Потом посмотрела на мать. Долго. Будто возвращалась откуда-то очень издалека.
– Мам?
– Я здесь. Я здесь, моя хорошая.
Нина Павловна хотела сказать что-то ещё, но горло перехватило. Она осторожно взяла дочку за пальцы. Рука была тёплая. Живая. И от этого хотелось и плакать, и благодарить всех на свете.
Оля моргнула.
– Папа?
– В коридоре. Ждёт. Его пока не пустили.
Оля слабо кивнула и вдруг задышала чаще.
– Мам... лицо...
У Нины Павловны сердце будто ухнуло вниз.
– Не думай сейчас об этом.
– Скажи.
Это "скажи" прозвучало так тихо, что от него стало ещё страшнее.
Мать наклонилась ближе. Врать дочери она никогда не умела.
– Есть ожоги. Но тобой занимается очень хороший хирург. Он сказал, что будет лечить. Долго. Но будет.
Оля закрыла глаза.
– Я страшная?
– Нет, - слишком быстро сказала Нина Павловна.
И тут же поняла, что дочь всё услышала в этой спешке.
По щеке Оли, там, где была живая полоска кожи у глаза, выступила слеза.
– Мам, не надо...
Мать едва удержалась, чтобы не заплакать в голос.
– Ты живая. Слышишь? Всё остальное мы переживём.
Оля отвернулась, насколько смогла.
– Не хочу никого.
– Хорошо. Никого не будет.
– И подруг...
– Хорошо.
Вот тогда Нина Павловна и поняла, что дочка уже всё чувствует. Не знает подробностей. Не видела себя. Но чувствует, как меняется мир вокруг неё.
Когда мать вышла из палаты, Сергей Михайлович сразу встал.
– Ну?
Она только покачала головой и закрыла лицо руками. Он обнял её неловко, крепко, как умел, и впервые за все эти дни сам произнёс то, что боялся сказать:
– Вытащим. Слышишь? Мы вытащим её.
В тот вечер он всё же добился, чтобы его пустили на минуту.
С отцами вообще всё сложнее. Матери плачут сразу, говорят сразу, держат за руку сразу. А отцы часто стоят в стороне до тех пор, пока боль не становится такой, что молчать уже невозможно.
Сергей Михайлович вошёл в палату тяжело, почти по-военному прямо. Оля спала. Или делала вид, что спит. Он подошёл ближе и долго просто смотрел на неё.
Потом сел.
– Дочка, - сказал он очень тихо. - Я здесь.
Оля не открыла глаз, но пальцы на одеяле чуть шевельнулись.
Он накрыл их своей ладонью.
– Ты у меня сильная. Но сейчас можешь не быть сильной. Это я так, на всякий случай, говорю. Если устала.
От этих слов у Оли дрогнули губы.
Он просидел с ней меньше минуты. Больше не разрешили. Но когда вышел, лицо у него стало другим. Как будто за этой дверью он оставил последнюю надежду, что всё как-нибудь рассосётся само. Теперь оставалась только работа. И любовь. Долгая. Тяжёлая. Без красивых жестов.
К концу недели Оля стала приходить в себя чаще. Боль возвращалась вместе с сознанием, и это было самым тяжёлым. Пока действовали сильные препараты, она плыла где-то между светом и тишиной. Но стоило ей прийти в сознание, как тело вспоминало всё сразу: ожог на лице, сухость во рту, стянутость кожи, тяжесть бинтов, слабость в руках.
Соня ухаживала за ней особенно бережно. Не потому, что нарушала правила или выделяла пациентку среди других. Просто у Сони был тот редкий дар, когда человек умеет быть рядом так, что не раздражает болью своего сочувствия.
– Воды чуть-чуть? - спрашивала она.
Оля кивала.
– Если боль усилится, скажите.
– Скажу, - слабо отвечала Оля.
Однажды вечером Оля прошептала:
– Много звонили?
Соня на секунду замерла. Она не любила врать.
– Родители всё время здесь.
– Я не про них.
И это было сказано так, что Соня сразу поняла, о ком речь.
– Вам сейчас надо думать о себе.
– Значит, нет, - Оля отвернулась.
В этот момент у двери как раз стоял Илья Аркадьевич. Он не вошёл сразу. Услышал последнюю фразу, задержался на секунду, потом всё же шагнул в палату.
– Как самочувствие?
– Как у человека, которому лучше бы спать, - ответила Оля.
Он подошёл ближе.
– Это уже неплохой ответ. Значит, сил стало чуть больше.
Оля посмотрела на него. До этого она видела врача урывками, в белом свете ламп, сквозь лекарственную пелену. Теперь смогла разглядеть лучше: спокойные светлые глаза, прямую осанку, руки, которые двигаются без суеты, и голос, от которого почему-то не хотелось защищаться.
– Вы тот самый хирург?
– Тот самый.
– Красиво не обещаете?
– Не обещаю.
– Почему?
– Потому что вам сейчас нужна правда.
Оля долго смотрела на него.
– А если я не хочу правду?
– Говорить вам неправду это жестоко. Я сделаю всё возможное. Я рядом с вами.
Соня тихо вышла, оставив их вдвоём.
За окном темнело. В стекле отражалась палата, белая лампа и силуэт человека в халате. А где-то далеко, за больничными стенами, жила прежняя Олина жизнь: салоны, платья, подруги, огни набережной, фотографии, планы, поездки. Но сюда, к её кровати, из той жизни пришли пока только родители, Марина и этот врач, который не обещал чудес, но говорил так, будто в самую страшную минуту отступать не собирается.
– Я восстановлюсь? - спросила она наконец.
Илья Аркадьевич не ответил сразу. Пододвинул стул, сел, сцепил руки.
– Не сразу. Не полностью так, как было. Но вы сможете снова жить. И смотреть на себя без ужаса тоже сможете. Только не завтра.
Оля закрыла глаза.
– А если я не смогу?
– Тогда я буду делать свою работу дальше.
Именно в тот вечер, когда больничное окно уже отражало только тьму, а в коридоре затихали шаги, в жизни Оли появился первый человек, рядом с которым ей не нужно было казаться сильной, красивой или успешной.
Следующая глава: