К Крещению морозы отступили. Ветер переменился, подул с теплой стороны. Частенько на землю падал снег, все больше засыпая усадьбу, скотный двор, крестьянские домики. А к утру снова морозно и тихо.
По утрам снег скрипел под ногами так, что за версту было слышно. Деревья стояли в белых шубах, иней на ветках сверкал, как бриллиантовая россыпь. Проруби на пруду промерзли до самого дна, и караси спали в ледяной темноте, прижавшись к теплому илу, не чуя ни стужи, ни времени.
На реке, что текла в полуверсте от усадьбы, вырубили большую иордань, крест в толще льда. Священник из соседнего села, отец Василий, отслужил водосвятие. Крестьяне толпились на берегу, крестились, набирали святую воду в бутылки и кувшины из глины. Некоторые самые отчаянные купались, раздевались до исподнего, окунались с головой, выскакивали красные, как раки, и бежали греться в ближайшую избу.
Хованцев на водосвятие не пошёл, стоял у окна в кабинете, смотрел как снуют его крестьяне с посудинами, какие нашлись дома, на реку и обратно уже с ношей. Он пил горячий сбитень с имбирем и был уверен, что Михеич позаботится, припасет водицы крещенской для всяких нужд..
Елизавета Гавриловна вышла на крыльцо, закутанная в шубу, перекрестилась на дальний крест и вернулась. Не застудиться бы. Уж не молода, чтоб по морозу разгуливать.
Народу на Святках дали послабление. Работали меньше. Только то, без чего никак не обойтись, скотину прибирать, печи топить, снег расчищать.
- Народ гуляет, - сказал Михеич, входя. - Песни поют. Ряженые по дворам ходят. Велели спросить, барин, можно ли к барскому дому?
- Можно, - кивнул Хованцев. - Пусть приходят. Я велю выкатить бочку браги и пирогов напечь. Сегодня праздник, пусть гуляют. А уж потом в работу впрягаться будут.
К обеду во дворе собрался народ, крестьяне из Верхних Липягов и соседних деревенек. Посреди большого двора разожгли костер, чтоб было где погреться. Тут же стояла бочка с брагой, на сколоченном из досок столе лежали пироги. Ряженые надели маски, кто козой нарядился, рога на голову намотал, кто медведем вырядился, шубу наизнанку, кто цыганкой, юбку пеструю, серьги из репейника. Две девки нарядились журавлями, на палках клювы, ходят, ноги задирают, смех один. И без того весело, а бражка добавляла этого самого веселья. Праздники пройдут быстро, а там опять нужда, работа до упаду. Хоть сейчас урвать да повеселиться, ненадолго забыть все свои горя и невзгоды.
В центре круга плясали под гармонь. Гармонист, парень лет двадцати, удалой, щёки красные, пальцы летают по ладам. Пляшут бабы и девки, мужики притопывают, кричат “Жги! Жги!”
Пахло брагой, залежалыми овчинами, дегтем и дымом от кострв.. Собаки лаяли, не могли понять, что это за светопреставление творится. Дети визжали, катаясь с горки, которую насыпали прямо у барской конюшни.
Мария Николаевна смотрела на это веселье из окошка, потом не утерпела. Надела шубу, платок пуховый, вышла на крыльцо. За ней Грунька, уже почти горничная, с любопытством таращилась на ряженых.
- Барышня! Барышня вышла! - закричали кругом, снимая шапки, люди.
- Не надо шапки снимать, - крикнула Маша. - Мороз! Пляшите, веселитесь, а я посмотрю.
И она стояла на крыльце, укутанная, с румянцем на щеках, и хлопала в ладоши, когда коза выделывала коленца, а медведь в вывернутой шубе валил мужика в сугроб.
Грунька впервые видела такое. Она прыгала от восторга, тянула Машу за рукав.
- Глядите, глядите! Журавель клюет! Ой, упал!
Маша смеялась звонко, беззаботно, как умеют смеяться только дети..
- Хорошо, - сказала она. - Хорошо, Груня. Жизнь идёт.
Пока во дворе гремела гармонь, в барском доме было тихо. Гости, что съезжались на Рождество, все разъехались по домам, даже те, которые любят гостевать до тех пор, пока это уже становится неприличным. Впереди был еще один праздник в доме. Хованцевы называли его детским. На Крещение устраивали званый обед для детей.
Так уж повелось, как в семье появились Алеша с Машей. Это был их праздник. Дети сами приглашали гостей, кого считали нужным, кого любили. Только теперь дети выросли и гости уже были совсем взрослые, среди которых родители присматривали будущих женихов и невест.
Фиска лежала еще совсем слабая. Она понемногу начала вставать ходила уже по комнате, но не долго, сил еще мало было, начинала кружиться голова и ноги становились ватными. Комната ее была тёплой, пахло лекарствами и сушеной малиной. Ангел по-прежнему висел над кроватью, покачивался, когда кто-то открывал дверь.
Дверь отворилась без стука. Вошёл Алексей.
Он был в домашнем сюртуке, волосы мокрые после бани, лицо разрумянилось. В руках большое красное яблоко и горсть орехов в золотой бумаге, рождественские, из города привезенные.
- Фиска, - сказал он, присаживаясь на стул у кровати. - Ты спишь?
- Нет, барин, - она приподнялась на подушке. - Я уже почти здорова.
Алексей поморщился, когда она назвала его барином, но ничего не сказал.
Он положил яблоко и орехи на тумбочку.
- Вот, гостинец. Сладкое. Тебе надо силы набирать.
Фиска взяла яблоко, повертела в руках, красное, тугое, пахнет медом.
- Благодарствую. - Ответила она тихо,
- Как ты себя чувствуешь? Не кашляешь?
- Немного. Доктор сказал, что к весне пройдёт.
Он помолчал, потом спросил, глядя в сторону:
- Фиска, ты никогда не хотела узнать своего отца?
Она замерла. Яблоко выпало из рук, покатилось по одеялу.
- Зачем вы барин спрашиваете? - голос ее стал тихим-тихим.
- Потому что я знаю. И ты знаешь. Мы с тобой… - он не договорил. Не смог выговорить, что они брат и сестра. Умом понимал, а вот принять никак не мог.
- Я знаю, - сказала Фиска. - Я знаю, чья я дочь. И знаю, что от этого мне не легче. Только хуже. Ни мне, ни ему, ни мамке моей.
- А если бы он, - Алексей запнулся, - если бы он захотел признать тебя? Что тогда?
Фиска подняла на него глаза, те самые, хованцевские, серые с синевой.
- Тогда было бы чудо. А чудес не бывает. - Она снова взяла яблоко, надкусила. Сок брызнул, сладкий, прозрачный.
- Спасибо, барин. Ты добрый. .
Алексей встал, хотел поцеловать её в лоб, как сестру, но не смог, не решился. Только погладил по голове, по жёстким, спутанным волосам.
- Выздоравливай, Фиска. Мы ещё плясать на твоей свадьбе будем.
- Не будет у меня свадьбы, - усмехнулась она. - Кто возьмёт такую. Разве что барин выдаст за какого-нибудь холопа себе на потеху.
От этих слов сердце Алеши сжалось. Глупая Фиска говорила все правильно. Видно в свои годы она уже обдумывала свою судьбу и знала, что сделать для себя что-то хорошее она никогда не сможет. Вся жизнь ее зависела от хозяина, от барина и от отца в одном лице.
- Замолчи, - он нахмурился. - Будет. Я придумаю что-нибудь.
И вышел, оставив её одну с яблоком, орехами и стеклянным ангелом.
Вечером, когда ряженые разошлись по избам и гармонь смолкла, Хованцев позвал сына в кабинет.
- Садись,- сказал он, указав на стул.- Выпей со мной хересу.
Алексей сел, взял бокал. Отец смотрел на него поверх рюмки.
- Я слышал, ты в городе ездил к Оболенскому, к Дмитрию. Как он там. Как его жена. Хорошо ли все у молодых. Ведь и тебе уж пора, Алеша, про женитьбу подумать.
Помолчали. Свеча нагорела, Михеич вошёл, поправил фитиль, вышел.
- Отец, - сказал Алексей.- Я пригласил Дмитрия Оболенского с супругой на детский праздник.
Список гостей обычно составлял сам Николай Павлович с учетом пожеланий своих детей. Оболенский всегда был в том списке и сообщение сына не удивило отца. Но Алексей замялся. Было видно, что он что-то хочет еще сказать, но не решается. Хованцев не торопил его. Сидел и ждал, когда сын продолжит. Дождался.
- Батюшка, я еще пригласил Мезенцевых Андрея Сергеевича с сестрой.
Хованцев поставил рюмку. Лицо его стало непроницаемым.
- Ты пригласил? Без моего спроса?
- Извините, - Алексей опустил голову. - Но я, я хотел, чтобы вы познакомились ближе. Андрей Сергеевич умнейший человек. А Варвара.
- Знаю. Она, хоть не красавица, но хороша, - перебил отец. - Ладно. Пусть приезжают. Я не враг своим детям. Если ты влюблен, это твоё дело. Только смотри, Алексей. Мезенцевы не простые люди. За ними история. И тяжёлая.
- Какая история? - спросил сын. Про эту некрасивую историю говорила Варвара, теперь вот и отец. Одними намеками. Подробности не говорили.
- Спроси у них самих,- устало ответил Хованцев. - Или у матери. Она знает. Я не хочу ворошить прошлое. Живи настоящим.
Он встал, подошёл к окну. На дворе уже догорали костры, крестьяне расходились. Кто-то запел протяжную песню про снег, про разлуку, про белую березу.
- Пусть приезжают, - повторил он. - Посмотрим, что из этого выйдет. А ты, сын, будь осторожен. Сердце не карты. Проиграть можно больше.
Алексей встал, подошёл к отцу, положил руку на плечо, так же, как когда-то маленький, просил прощения за разбитую вазу.
Когда Алексей ушёл, Хованцев долго не ложился. Сидел в кабинете, пил херес, смотрел на огонь в камине. Дрова трещали, угли мерцали красным.
Он подошёл к киоту, зажег лампадку. Лик Спасителя смотрел строго, но не осуждающе.
- Господи, - прошептал Хованцев. - Если ты есть помоги. Не мне, детям. Они лучше нас. И чище.
За окном мороз рисовал узоры. А в комнате Фиски ангел покачивался над кроватью, и яблоко, надкушенное, лежало на тумбочке, красное, как рождественский шар, как любовь, которая приходит не к тем и не туда, но всё равно приходит.