Навечерие Богоявления, канун Крещения, подходил к концу. Ночь опустилась над усадьбой Хованцквых. Мороз к вечеру усилился, и за окнами господской спальни стояла такая светлая ночь, что, казалось, сам воздух застыл в ледяных кристаллах.
В спальне было тепло. Горела лампадка перед иконой Спасителя, старой, ещё от свекрови, в серебряном окладе, потускневшем от времени. На стенах висели вышивки, работы Елизаветы Гавриловны, ангелы с пальмовыми ветвями, цветы невиданные, пасхальные яйца с крестами. В красивых багетных рамах вышивки выглядели величаво, и ангелы были как живые.
Елизавета Гавриловна стояла на коленях на половичке, сотканном из старых лоскутов. Молилась. Не торопясь, со вздохами, с поклонами, так молились в старину, когда слова шли не из книги, а из самой глубины души, оттуда, где боль и надежда живут вперемешку.
- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных, - шептала она.
Потом продолжила тише, почти беззвучно:
- Храни, Господи, детей моих, Машеньку и Алёшеньку, супруга моего Николая Павловича. Дай им ума и здоровья. Направь на путь истинный. Не дай им ожесточиться сердцами.
Помолчала, подумала и добавила:
- И об урожае, Господи, молю. Чтоб хлеб родился, чтоб скотина не болела и сыта была. И о крепостных наших, о всех душах, Тебе врученных. Сродникам нашим Агафье, рабе Твоей, дай сил. Груньке разума. Гришке мягкости. Петрухе доброго пути.
Елизавета даже не заметила, как все Агафьино семейство причислила к сродникам своим.
И, помедлив, совсем тихо, так, что никто бы не услышал, кроме самого Спасителя, добавила:
- И о Фиске, об Анфисе, рабе Твоей молю.. Тяжёлый крест её, Господи. Но душа светлая. Не оставь её. И нас не оставь. Прости нам, грешным, погрешения наши.
Перекрестилась, поцеловала икону, встала. Колени затекли, спина болела, возраст, ничего не поделаешь. Она села на стул у окна, прижалась лбом к холодному стеклу.
Снаружи было бело и пусто. Костер уже почти догорел. Только редкие порывы ветра раздували оставшиеся головешки и те начинали покрываться красным налетом. Снег искрился под луной, и казалось, что весь мир огромная церковь, а звёзды лампадки, зажжённые ангелами.
Дверь скрипнула. Вошёл Николай Павлович, без стука, осторожно, боялся нарушить тишину. Он был в домашнем халате на меху, в мягких сапогах, без обычной своей напускной суровости. Увидел жену у окна, удивился, что не спит.
- Лиза, ты не спишь? Что так? Время позднее.
- Не спится, Николя, - ответила она, назвав его так, как они недавно уговорились по-домашнему.
Он сел рядом, взял её холодную руку, согрел в своих ладонях.
- У меня разговор, - сказал он. - О завтрашнем дне. К обеду приедут Мезенцевы. Андрей Сергеевич с сестрой Варварой. Алексей пригласил. Я дал добро.
Елизавета Гавриловна повернулась к нему. В глазах ее мелькнула тревога.
- Мезенцевы? Те самые? И вы примете их к обеду?
- Те самые. Дети Сергея Ивановича, - он поморщился, как от зубной боли. - Но дети не в ответе за отцов. И наш Алексей к тому же, кажется, влюблён в Варвару.
- Варвара - дочь человека, из-за которого ваш батюшка ушел раньше времени? - тихо спросила жена.
Елизавета Гавриловна вздохнула. О вражде двух помещиков она знала только по рассказам. И вот ее сын, ее Алешенька влюблен в дочку того самого помещика.
- А она? Она к нему?
- Не знаю, - признался Хованцев. - Но адрес дала. А он от неё сам не свой. Глаза горят. Как у меня когда-то. - он не договорил. Про себя подумал, что правильно Алексей сделал, что пригласил их на обед. Здесь, дома, он родительским взглядом все приметит.
Жена поняла. Положила голову ему на плечо, - так они сидели, два человека, переживших многое вместе.
Помолчали. Потом Хованцев сказал негромко:
- Лиза, нам надо решить, что делать с Фиской дальше.
- В каком смысле? - она подняла голову.
- Она выздоравливает. Скоро встанет совсем. И что? Вернётся в скотную избу? В лапти? Чтобы опять простудилась и умерла?
- Ты хочешь оставить её при доме? - Елизавета Гавриловна смотрела на мужа, как на чудо.
- Хочу, - твёрдо сказал он. - Она не чужая. Ты знаешь. Я знаю. Давно пора признать, хоть себе.
- Признать? - она вздрогнула. - Ты хочешь сказать открыто?
- Нет, - он покачал головой. - Не сейчас. Не при гостях. Но потихоньку. После Крещения Агафью отправлю обратно домой. Пусть работает. Не надо, чтоб дворня злословила о ней, обо мне. Потом дальше пойдет разговор, что я Агашку снова пригрел, вспомнил молодость. Ни к чему это. Дети у нас большие. Им от этих разговоров тяжело будет. Да и тебе тоже. А Фиска моя кровь, что хочешь тут думай. Она будет жить в доме. Помогать Маше. Учиться грамоте. А потом, потом посмотрим.
Елизавета Гавриловна заплакала. Не горько, не отчаянно, а светло и легко.
- Николя, - прошептала она. - Я ждала этого восемнадцать лет. Не от тебя, от Бога. Чтобы наставил тебя. Дите-то не виновато. А она навоз у коров чистила. Не правильно это.
- Я еще себя не простил, - он вытер ее слезы большим пальцем. - Но попробую исправить. И пусть меня осудят люди. Бог не осудит.
Он встал, подошёл к иконе, перекрестился. Вернулся, сел.
- Завтра гости. Надо встретить достойно. Вели приготовить лучшую посуду. И скажи Маше, пусть будет приветлива. Не надо дичиться. Она уже невеста, хоть и молода. Пусть привыкает к свету.
- Поговорю с ней, - кивнула Елизавета Гавриловна. - А сейчас спать. Завтра тяжелый день. Надо все хорошо обустроить.
В день Крещения усадьба проснулась рано. Печи топили с ночи, чтобы к обеду в доме было тепло. Кухарка Марфа с помощницами готовили заливную рыбу, поросёнка с хреном, пироги с капустой и грибами, кулебяку с визигой, кисель клюквенный, сбитень медовый.
Михеич метался по двору, покрикивал на дворовых.
- Шевелись! Барыня велела всё вылизать! Чтобы все сияло.
В большой гостиной накрывали стол на двадцать персон. Елизавета Гавриловна сама проверила скатерть, батистовую, с кружевами по краю, доставшуюся еще от свекрови, разгладила складки, поправила салфетки.
Перед самым обедом Елизавета Гавриловна позвала дочь к себе. Маша вошла в спальню матери, туда, где пахло лавандой и старыми книгами.
- Садись, Машенька, - сказала мать. - Поговорить надо.
Маша села на край кровати, настороженная.
- Ты уже не ребёнок, - начала Елизавета Гавриловна. - Пятнадцать лет. Скоро шестнадцать будет. Будем с папенькой тебя на балы вывозить.
- Маменька, - Маша покраснела. - Вы о чём?
- О том, что пора смотреть по сторонам. Сегодня будут гости. Молодые люди. Друзья Алексея. Присмотрись. Может, кто приглянется.
- Мне ещё рано, - тихо ответила Маша. - Я не думала о женихах.
- Это хорошо, что не думала. Думать надо сейчас, когда выбор есть. А потом будет поздно. - Мать вздохнула. - Слава Богу, за тобой приданое хорошее будет. Ты сама сможешь выбирать. Я не хочу, чтобы ты повторила мою судьбу. Чтобы тебя выдали за того, кто больше заплатит калым. Ты заслуживаешь любви, дочка. Настоящей.
Маша опустила голову, теребя уголок платка.
- Я не знаю, маменька. Я никого ещё не любила. Только вас, батюшку, Алексея и теперь вот Фиску стала любить. А чтоб как в романах, такого не было.
- Будет, - твёрдо ответила Елизавета Гавриловна. - Всему своё время. А сегодня просто посмотри. Улыбнись. Будь приветлива. Это ничего не значит.
Маша кивнула, но сама не верила. Как можно улыбаться незнакомым молодым людям . Но перечить матери не стала.
К двум часам пополудни начали съезжаться гости. Алексей встречал гостей на крыльце, помогал дамам выходить из экипажей, раскланивался. Он был взволнован, то и дело поглядывал на дорогу, ждал Мезенцевых.
Фиска знала, что сегодня в доме дают обед. Уже слышались чужие голоса, смех дам. Гости прибывали. Фиска собралась с силами, перебралась поближе к окошку. Матери в комнате не было. Ее отправили помогать кухарке на кухне. А Фиска сидела у окна и смотрела, как из экипажей или из саней выходят гости. Ей было любопытно наблюдать, как Алексей встречает гостей, подает учтиво дамам руку, что-то говорит.
Она бы и дальше тут сидела, да только слабость охватила все тело. Сил еще мало. Перебралась на кровать.
Ангел над кроватью покачнулся от сквозняка. В его стеклянных глазах отразился огонь свечи и показалось, что он кивнул Фиске..
Внизу заиграла музыка, дворецкий приглашал к столу. Начинался крещенский обед.