Чужая станция встретила Матрену запахом гари и мертвой тишиной. Из теплушки, куда она заглянула с колотящимся сердцем, на нее глянули изможденные лица. Владимира среди них не было. Эшелон ушел на юг час назад, увозя раненого мужа в неизвестность. Но прежде чем исчезнуть, немецкий офицер взял ее золото — и назвал место, где можно догнать состав. Теперь у Матрены не осталось ни еды, ни драгоценностей, ни сил. Зато оставался приказ: идти вдоль путей, пока не увидит его глаза.
Рассвет догнал Матрену в поле.
Она вышла из леса внезапно — деревья расступились, словно раздвинутые невидимой рукой, и перед ней открылась широкая равнина, залитая розовым утренним светом. Где-то впереди, еще невидимая глазу, лежала станция Червонная. Двенадцать верст — Агафья Степановна отмерила точно.
Ноги гудели. Матрена присела на обочину, разулась, осмотрела ступни. На правой пятке вздулась мозоль размером с пятак, кожа вокруг покраснела и горела. Она достала из узелка чистую тряпицу, перевязала пятку, снова обулась. Терпимо. Идти можно.
Где-то далеко, едва слышно, снова загудел паровоз. Звук был долгий, тоскливый, и Матрена невольно прибавила шаг. Эшелон где-то близко. Может быть, тот самый. А может, другой — но проверять надо каждый.
Поле сменилось перелеском, перелесок — снова полем. Утренняя роса вымочила подол, трава хлестала по ногам, оставляя мокрые полосы на юбке. Матрена шла и думала о том, что скажет немцам, когда найдет их. Какие слова? По-немецки она знала только «хенде хох» да «битте», но для торговли этого мало. Придется объясняться жестами, глазами, самой едой — класть на землю узелок и показывать: «Берите, только отдайте моего мужика».
Она не была уверена, что это сработает. Но других способов не существовало.
К полудню местность изменилась. Дорога пошла под уклон, потянуло гарью и железом — запахом станции. Матрена остановилась за кустами бузины и выглянула.
Станция Червонная была маленькой, полуразрушенной. Кирпичное здание вокзала стояло без крыши, оконные проемы зияли пустотой. Водонапорная башня чудом уцелела, но и та была изранена осколками. Рельсы блестели на солнце — видно, здесь часто ходили составы. У дальней платформы стоял товарняк: черный паровоз, три вагона-теплушки, открытые платформы с каким-то грузом, накрытым брезентом. Вокруг сновали люди в серо-зеленой форме.
Немцы.
Матрена присела на корточки, всматриваясь. Она пыталась понять — тот ли это состав, с военнопленными? Теплушки были закрыты, но из щелей не доносилось ни звука. Может, пустые? Или люди внутри слишком обессилели, чтобы кричать?
Она перевела взгляд на платформу. Двое немцев курили у путей, еще трое возились у паровоза — кажется, заправляли воду. Один, с нашивками на рукаве, прохаживался вдоль состава с автоматом на груди. Охрана.
Матрена прикинула расстояние. От кустов до крайнего вагона — метров пятьдесят открытого пространства. Если она выйдет сейчас, ее заметят сразу. Если ждать темноты — состав может уйти. Что делать?
Она уже хотела отползти назад и обойти станцию лесом, когда дверь крайней теплушки с лязгом отъехала в сторону.
Из темного проема на насыпь выбросили что-то бесформенное. Тело. Человек упал на рельсы и не шевелился.
Матрена зажала рот ладонью.
Двое немцев подошли к телу, небрежно перевернули его ногами. Один что-то крикнул внутрь вагона. Потом они подхватили мертвого за руки и за ноги и поволокли в сторону, за водонапорную башню.
Внутри у Матрены все похолодело.
«Володя... Господи, только бы не ты...»
Она заставила себя дышать. Медленно, глубоко. Не время для истерики. Надо узнать, в этом ли составе везут военнопленных и здесь ли Владимир. И если здесь — действовать немедленно.
План созрел мгновенно — простой и отчаянный. Обойти станцию с тыла, где поменьше охраны. Подобраться к путям. И если получится — заглянуть в теплушку, позвать мужа по имени. Он услышит. Он обязательно услышит.
Матрена поползла вдоль кустов, огибая станцию по широкой дуге. Колючий шиповник цеплялся за мешок, ветки хлестали по лицу, но она не обращала внимания. Главное — не поднимать голову. Не шуметь. Не дышать громко.
С тыльной стороны станции охраны не было. Видимо, немцы полагали, что с этой стороны никто не сунется — за путями начинался густой овраг, заросший крапивой и дикой малиной. Матрена скатилась в этот овраг, ободрав ладони, и замерла на дне, прислушиваясь.
Тишина. Только паровоз пыхтит, только вода плещется в баке, только чужая речь перекатывается где-то вдалеке.
Она поползла вверх по склону, к насыпи. Песок осыпался под руками, мелкие камешки с шорохом катились вниз. Матрена стиснула зубы и продолжала лезть.
Наконец она добралась до рельсов. Теплушка была прямо перед ней — старая, обшарпанная, с крошечным зарешеченным окошком под самой крышей. Матрена прижалась к дощатой стене, переводя дух.
Изнутри не доносилось ни звука.
— Володя... — позвала она едва слышно. — Володя, ты здесь?
Молчание.
Она позвала громче, рискуя быть услышанной:
— Владимир! Волков!
Внутри заворочались. Чей-то слабый голос отозвался:
— Нет тут никакого Волкова...
Матрена прильнула губами к щели между досками.
— Мужики, родненькие, Волков Владимир, из Петрово, раненый в плечо. Нет такого?
За стеной зашептались, зашуршали. Потом тот же голос ответил:
— Нет, хозяйка. Тут брянские в основном да орловские. Твоего нету. Может, в другом вагоне.
— А какой состав? Куда идете?
— На Умань гонят. Третий день в пути, жрать не дают, только брюкву гнилую. Помоги, если можешь...
Матрена отпрянула от щели. Не ее состав. Не ее муж. Облегчение и отчаяние схлестнулись в груди, мешая дышать.
Значит, надо идти дальше. На юг, вдоль путей. Как говорила Агафья Степановна — до самого лагеря, если понадобится.
Она уже хотела спускаться обратно в овраг, когда услышала шаги. Тяжелые, уверенные. Совсем близко.
Из-за вагона вышел немец — тот самый, с нашивками. Он заметил ее сразу. Глаза у него были светлые, выцветшие, как старая бирюза, и совершенно равнодушные.
— Halt! — автомат дернулся вверх. — Stehen bleiben!
Матрена замерла. Ноги словно приросли к шпалам. Сердце стучало где-то в горле, мешая говорить.
Немец подошел ближе. Он был немолод, лет сорока пяти, с глубокими складками у рта и седыми висками. Посмотрел на Матрену, на ее мешок, на испачканное лицо.
— Was machst du hier? — спросил он уже спокойнее. Потом, видя, что она не понимает, перешел на ломаный русский: — Что делаешь здесь? Шпионка? Партизанка?
— Нет, — голос у Матрены сел, получился хриплый шепот. — Я мужа ищу. Муж у меня в плену. Вот...
Она вытащила из-за пазухи записку, протянула немцу. Тот взял бумагу, повертел в руках, вгляделся в строчки. Русского он, видимо, не знал — нахмурился, понюхал записку, потом вернул.
— Муж, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Mann. Gefangener. Пленный.
— Да-да, пленный, — закивала Матрена. — Владимир. Раненый. Я выкупить хочу. У меня продукты, самогон... вот.
Она развязала мешок, показала яйца, сало, бутыль. Немец заглянул внутрь, и в его глазах что-то мелькнуло — не сочувствие, нет, скорее интерес. Такой же, какой бывает у торгаша при виде товара.
— Эшелон с пленными, — сказал он медленно, подбирая слова. — Ушел час назад. На Умань.
У Матрены упало сердце.
— Час назад... — повторила она. — А следующий?
Немец пожал плечами.
— Может, завтра. Может, через неделю. — Он помолчал и вдруг спросил: — Это всё? — Он кивнул на мешок. — Больше ничего?
— Больше нет, — ответила Матрена. — Всё, что было, здесь.
Немец помолчал, глядя на бутыль. Потом оглянулся через плечо — не смотрит ли кто — и сказал тихо:
— Иди на юг, вдоль путей. Там будет разъезд, потом полустанок. Там иногда останавливаются. Догонишь, может быть. Но не попадайся. Другие стреляют. Поняла?
Матрена кивнула.
— А это, — немец кивнул на мешок, — оставь себе. Пригодится. Самогон только дай.
Она торопливо вытащила бутыль, протянула ему. Немец взял самогон, сунул под мышку и, больше не глядя на Матрену, зашагал обратно к станции.
Матрена стояла, не веря своему счастью. Жива. Ее не просто отпустили — ей дали направление. За золото, за самогон — но дали. Значит, все правильно. Значит, она идет верным путем.
Она скатилась обратно в овраг и, не оглядываясь на станцию, зашагала на юг, вдоль железнодорожной насыпи.
Теперь у нее была цель — догнать ушедший эшелон. И был шанс — крошечный, зыбкий, как утренний туман над полем.
Этого было достаточно.
***
До разъезда Матрена добралась затемно.
Она шла вдоль путей, стараясь держаться подальше от открытых участков. Насыпь была высокой, каменистой, и каждый шаг отдавался болью в стертых пятках. Мозоль на правой ноге лопнула, и портянка намокла — не то от крови, не то от пота. Матрена старалась об этом не думать.
Разъезд представлял собой крошечную будку путевого обходчика и запасной тупик, заросший лебедой. Ни души. Рельсы блестели в лунном свете, и Матрена опустилась на корточки, прижала ладонь к металлу. Холодный. Вибрации нет. Поезда не проходили уже несколько часов.
Она села прямо на землю и впервые за весь день позволила себе заплакать.
Слезы текли беззвучно, смывая дорожную пыль, оставляя светлые дорожки на щеках. Она плакала не от боли в ногах и не от голода, хотя во рту со вчерашнего вечера не было ни крошки. Она плакала от бессилия. Эшелон ушел, и она не знала, догонит ли его. Может, Владимира уже нет в живых. Может, его выбросили из вагона, как того несчастного на станции. Может, она идет в пустоту.
«Прекрати, — сказала она себе. — Прекрати немедленно».
Она вытерла лицо подолом, заставила себя развязать мешок и достать краюху хлеба. Хлеб был черствый, но пахнул домом и жизнью. Матрена отломила кусок, положила в рот и жевала медленно, растягивая удовольствие. Потом отпила из бутылки с водой, которую набрала в ручье еще у Журавки.
Стало немного легче. Она осмотрелась. Будка путевого обходчика стояла с заколоченными окнами, но дверь была приоткрыта. Матрена подошла, заглянула внутрь. Пусто. Только битое стекло на полу да груда какого-то тряпья в углу.
Она решила заночевать здесь. Идти ночью вдоль путей было чистым самоубийством — патрули, собаки, да и просто шальной выстрел из темноты. Лучше переждать до рассвета.
Матрена забралась в будку, притворила дверь, завалилась в угол на тряпье. Тело заныло, расслабляясь. Она закрыла глаза и провалилась в сон — тяжелый, без сновидений, похожий на обморок.
Разбудил ее стук колес.
Она вскочила, не понимая, где находится. В будке было светло — солнце уже поднялось и било в щели. А снаружи, совсем близко, нарастал железный грохот.
Поезд.
Матрена рванула дверь и выглянула. По главному пути, с севера на юг, шел состав. Не товарняк — пассажирский. Но пассажирским он был только по виду: в окнах вместо людей виднелись ящики с каким-то грузом. За первым вагоном тянулся второй, третий, четвертый... а за ними — теплушки. Закрытые, с крошечными окошками под крышей. Такие же, как на станции Червонной.
Эшелон с военнопленными.
Матрена вылетела из будки, схватив мешок. Состав шел не быстро — на подъеме паровоз пыхтел, замедляясь. Она побежала вдоль насыпи, размахивая руками, пытаясь привлечь внимание.
— Стойте! Стойте!
Из теплушек ее не видели. Паровозная бригада тем более. Состав полз мимо, и Матрена вдруг поняла, что он сейчас уйдет, исчезнет, как и предыдущий. И она опять останется одна на пустом разъезде.
И тут случилось то, чего она не ожидала.
Из окошка третьей теплушки высунулась рука — худая, грязная, с обломанными ногтями. За ней вторая. А потом показалось лицо. Мужское, изможденное, с черной щетиной и ввалившимися глазами.
— Баба! — закричал он сипло. — Братцы, баба бежит!
В окошке появилось второе лицо, третье. Пленные закричали, засвистели, замахали руками. Кто-то бросил вниз пустую консервную банку, кто-то — обрывок бумаги. Состав не остановился, но замедлился еще сильнее — видимо, охрана услышала шум.
Матрена бежала, задыхаясь, пока не поравнялась с третьей теплушкой.
— Володя! — закричала она, срывая голос. — Волков Владимир! Из Петрово! Раненый! Есть такой?
Лица в окошке зашевелились, загудели. Кто-то крикнул вглубь вагона:
— Волков! Вовка! Тут тебя баба ищет!
И тогда в окошке показалось четвертое лицо.
Матрена споткнулась и едва не упала.
Это был Владимир.
Она узнала его не сразу — так он изменился. Всегда крепкий, широкоплечий, с круглым добродушным лицом, сейчас он был похож на собственную тень. Скулы выпирали, глаза глубоко запали, серая щетина покрывала впалые щеки. Левое плечо было обмотано какой-то грязной тряпкой, сквозь которую проступали бурые пятна. Но глаза — глаза были его. Живые, потрясенные, неверящие.
— Мотя... — прохрипел он. — Мотя, ты?..
— Я, Володенька! Я!
Она бежала рядом с вагоном, не чувствуя ни боли в ногах, ни жжения в груди. Слезы текли по лицу, и она смеялась, смеялась и плакала одновременно.
— Я нашла тебя! Я же говорила — приду!
— Как ты... — Владимир закашлялся, прижался лбом к решетке. — Дети... дети живы?
— Живы, все живы! Гришка, Зойка, Нюся — ждут тебя, Володя! Я выкуплю тебя, слышишь? Я уже иду!
Он смотрел на нее, и в его глазах стояли слезы — первые за много месяцев.
— Осторожно, Мотя. Охрана стреляет. Уходи от путей.
— Я догоню! Я до самого лагеря дойду! Ты только держись, слышишь? Держись!
Состав начал набирать ход. Теплушка уплывала вперед, увозя с собой мужа, и Матрена остановилась, тяжело дыша, провожая ее взглядом. Владимир еще смотрел на нее из окошка, но расстояние росло, и скоро его лицо растворилось в тени вагона.
Матрена опустилась на насыпь. Ноги дрожали, в груди колотилось сердце, но внутри разливалось тепло. Жив. Он жив. Она видела его своими глазами, говорила с ним. Теперь она точно знала, ради чего идет.
Состав скрылся за поворотом, оставив после себя только тающий дымок над лесом. Матрена поднялась, отряхнула юбку. Надо было идти дальше. Теперь она знала — он в третьей теплушке, раненый, но живой. Она догонит состав на следующей остановке, или на полустанке, или у самого лагеря. И тогда начнет действовать.
Она уже повернулась, чтобы продолжить путь, когда заметила на насыпи какой-то предмет. Подошла, нагнулась.
Это была та самая консервная банка, которую выбросили из теплушки. Но внутри что-то лежало. Матрена заглянула и увидела сложенный вчетверо клочок бумаги. Развернула.
На обрывке газетного листа корявыми буквами было нацарапано:
«Мотя! Если догонишь — не суйся к охране днем. У них приказ — никаких переговоров. Стреляют сразу. Дождись ночи. Я на левом плече метку сделал — крест вырезал ножом. Чтоб ты меня узнала. Если что — прощай. Детям скажи — любил их до последнего. Володя».
Матрена прочитала записку и бережно спрятала ее за пазуху, рядом с первой. Потом подняла голову и посмотрела на юг — туда, где за лесом исчез эшелон.
До Умани оставалось верст тридцать. И она пройдет их. Хоть ползком, хоть на последнем дыхании, но пройдет.
Потому что теперь она знала: он ждет. А раз ждет — она не может не дойти.
Матрена закинула мешок за плечо и зашагала вдоль путей — маленькая фигурка в выцветшем платке, одинокая и несгибаемая, как те березы, что росли вдоль насыпи, выдерживая любой ветер.
***
До Умани Матрена дошла на четвертые сутки.
Она уже не помнила, сколько раз падала, сколько раз поднималась и снова заставляла себя переставлять ноги. Последние версты тянулись бесконечно: поля сменялись перелесками, перелески — оврагами, а вдоль путей тянулась колючая проволока — сначала ржавая, потом новая, натянутая на свежих столбах. Знак того, что где-то близко лагерь.
Еду она берегла. Хлеб давно кончился, осталось два яйца, шматок сала и горсть сухарей. Сало она решила не трогать — для выкупа. Яйца съела сырыми вчера утром, стыдливо оглядываясь, будто могла украсть их у самой себя. Воды набрала в ручье, что пересекал дорогу верст пять назад.
Теперь, стоя на опушке леса, Матрена смотрела на лагерь и пыталась понять, как ей туда проникнуть.
Лагерь был огорожен двумя рядами колючей проволоки. По углам — вышки с прожекторами и пулеметными гнездами. Внутри — длинные серые бараки, вытоптанный плац, фигурки людей в серо-зеленых робах. За внешним периметром, чуть поодаль, стоял кирпичный дом — видимо, комендатура. У ворот — двое часовых с автоматами.
Состав с пленными она нашла сразу — он стоял на запасном пути, метрах в трехстах от лагеря. Те же теплушки, тот же черный паровоз, из которого сейчас валил пар. Пленных еще не выгрузили — значит, она успела вовремя.
Матрена опустилась на траву и стала ждать.
Она выбрала место за кустами ольхи, откуда хорошо просматривались и теплушки, и дорога к комендатуре. По дороге изредка проезжали мотоциклы, проходили офицеры. Солдаты у ворот курили, переговаривались, смеялись чему-то. Обычная жизнь, словно и нет никакой войны.
Для них — нет. Для них война шла где-то далеко, на востоке. А здесь был тыл, снабжение, караульная служба.
Матрена ждала до темноты.
Когда солнце село и сумерки сгустились, она заставила себя подняться. Ноги не слушались, в висках стучало от голода, но голова была ясной. Она помнила каждое слово из записки Владимира: «Дождись ночи. Не суйся днем». И еще: «На левом плече метку сделал — крест вырезал ножом».
Она не знала, пригодятся ли эти слова сегодня. Но другого плана у нее не было.
Прожекторы на вышках уже зажглись, но светили они внутрь лагеря, а не наружу. Матрена выбралась из кустов и, пригибаясь, пошла вдоль колючей проволоки в сторону запасного пути.
Теплушки стояли без охраны — часовые дежурили только у входных ворот лагеря. Видимо, немцы не опасались побега: куда бежать изможденным, полумертвым людям? Кругом чужая земля, колючка, патрули.
Матрена подобралась к третьей теплушке. Та самая, из которой выглядывал Владимир. Она узнала ее по царапине на дощатой стене — длинной, похожей на молнию.
Она прильнула губами к щели.
— Володя! Володя, ты здесь?
Внутри заворочались быстро. Послышалось тяжелое дыхание, и знакомый голос — слабый, но такой родной — ответил:
— Мотя... Я знал, что придешь. Знал.
Живой. Он живой и говорит с ней.
— Слушай, — зашептала Матрена, — я иду в комендатуру. Буду с ними говорить. Еда у меня, самогон, сало. Может, договорюсь.
— Не смей, — голос Владимира стал тверже. — Они не договариваются с русскими бабами. Или пристрелят, или... того хуже.
— А что делать?
— Слушай меня. В лагере есть фельдфебель Краузе. Он заведует распределением. Я слышал, он берет золото. За золото может списать в «непригодные» — тогда меня отправят в рабочий лагерь, а это шанс. Поняла?
— Поняла.
— Иди к нему. Больше ни к кому. Скажешь — от пленного Волкова, он знает. Он мне должен.
Матрена не стала спрашивать, откуда у ее мужа такие связи. Не время. Она запомнила имя — Краузе — и выпрямилась.
— Жди, Володенька. Я скоро.
Она обошла теплушки и, прячась в тени вагонов, двинулась к комендатуре. У кирпичного дома горел свет, у входа стоял часовой — молодой белобрысый парень с автоматом. Матрена перекрестилась, поправила платок и пошла прямо на свет.
Часовой заметил ее за десять шагов. Автомат дернулся вверх, послышался резкий окрик. Матрена остановилась, подняла руки, показывая, что безоружна, и громко, раздельно сказала:
— Мне нужен герр Краузе. От пленного Волкова. У меня золото.
Немец нахмурился, но слово «Gold» понял сразу. Поколебавшись, он крикнул что-то в темноту, и из дверей вышел второй — постарше, с нашивками на рукаве.
— Was willst du? — спросил он неприязненно.
— Краузе, — повторила Матрена и показала мешок. — Золото. Еда. Самогон. От Волкова.
Немец поморщился, но кивнул. Велел ей стоять на месте, а сам скрылся внутри. Часовой остался, не спуская с нее глаз.
Время потекло медленно. Матрена стояла, не опуская рук, и чувствовала, как мокрая от пота рубаха прилипает к спине. Мешок оттягивал плечо, но она не шевелилась.
Наконец дверь отворилась. На пороге стоял человек.
Он был плотный, круглолицый, в расстегнутом мундире, из-под которого виднелась белая майка. Лет около пятидесяти, с залысинами и жидкими рыжеватыми волосами. Но глаза — холодные, расчетливые, как у лавочника, который прикидывает цену товара.
— Волков? — переспросил он по-русски, с сильным акцентом. — Das ist der mit der Schulter?
Матрена не поняла, но на всякий случай кивнула.
— Заходи, — фельдфебель посторонился, пропуская ее внутрь.
Она оказалась в небольшой комнате с канцелярским столом, железным шкафом и керосиновой лампой. Краузе сел за стол, указал ей на табурет.
— Показывай.
Матрена развязала мешок и стала выкладывать на стол. Сало. Сверток с золотыми сережками, который дала Агафья Степановна. А затем сняла с пальца свое собственное обручальное колечко — тоненькое, стертое, которое Владимир надел ей одиннадцать лет назад, — и положила рядом.
Краузе смотрел на стол, не притрагиваясь. Потом взял самогон, поднес к свету, одобрительно хмыкнул. Сало понюхал — запах был свежий, Матрена хранила его бережно. Золото он ссыпал на ладонь, взвесил, попробовал на зуб обручальное кольцо.
— Этого мало, — сказал он наконец.
— Больше нет, — ответила Матрена тихо. — Это все, что я собрала. Деревня разорена, сами голодаем.
Фельдфебель откинулся на спинку стула. Смотрел на нее долго, изучающе. Потом вдруг спросил:
— Зачем тебе этот мужик? Ты молодая еще. Другого найдешь. А этот — калека. У него рука гниет. Может, не жилец.
Матрена выдержала его взгляд.
— Это мой муж. Отец моих детей. Другого не надо.
Краузе хмыкнул. Встал, подошел к шкафу, достал какую-то папку. Полистал.
— Волков Владимир... ранение левого плеча, осколочное. Признан ограниченно годным к физическим работам. — Он захлопнул папку. — Я могу списать его в нестроевые. Тогда завтра его отправят в рабочий лагерь, а там... — он усмехнулся, — охрана пожиже. Может, и сбежит по дороге. Мне-то что.
Матрена затаила дыхание.
— Но этого мало, — повторил он, кивая на стол. — Добавь что-нибудь.
— Нечего добавлять, — прошептала Матрена. — Вот я — больше ничего нет.
Фельдфебель снова усмехнулся, но как-то по-другому. Встал, подошел к двери, выглянул наружу, потом вернулся.
— Ладно. Мне твоя жизнь не нужна. Забирай своего мужа.
— Как... забирать?
— Завтра утром, перед погрузкой в лагерь, его выведут к воротам. Скажешь часовому — от герра Краузе, для работ в деревне. Дадут бумагу. Дальше — сама. И запомни: если кто спросит — ты меня не видела, я тебя не знаю.
Матрена встала, покачнулась. Голова закружилась, в глазах поплыло — то ли от голода, то ли от невероятности происходящего. Она хотела поблагодарить, но Краузе уже махнул рукой — иди, мол.
Она вышла в темноту и побрела обратно, к кустам ольхи. Там и рухнула на траву, не в силах больше стоять.
Утро наступило серое, промозглое. С юга потянуло холодом, небо заволокло тучами. Матрена проснулась от лязга — это отворяли ворота лагеря.
Она вскочила, поправила платок и пошла к комендатуре. Часовой уже был другой, но, услышав имя Краузе, пропустил ее без лишних вопросов. Видимо, фельдфебель предупредил.
У ворот лагеря стояли несколько солдат и офицер с планшетом. Шла проверка документов. Матрена подошла ближе и замерла.
Из лагеря, через плац, вели группу пленных. Человек двадцать, не больше. Они едва передвигали ноги, поддерживая друг друга. И среди них — Владимир.
Она сразу заметила его — по левому плечу, которое было обмотано чистой тряпкой, явно смененной недавно. Он шел медленно, чуть покачиваясь, но шел сам. А когда увидел Матрену, остановился.
Офицер что-то крикнул, но Владимир не слышал. Он смотрел на жену.
Матрена бросилась к нему — и замерла в двух шагах, не решаясь прикоснуться. Худой, страшный, с черными кругами вокруг глаз и трясущимися руками. Но живой.
— Мотя... — выдохнул он.
Она шагнула, обняла его, прижалась к костлявому плечу. От него пахло потом, болезнью, чем-то кислым — запахом плена. Но под этим всем был его, родной, забытый за полгода запах.
— Я здесь, Володя. Я тебя забираю.
Офицер окликнул их, протянул какую-то бумагу. Матрена взяла ее, не глядя, сунула за пазуху. Потом обхватила мужа за талию и повела прочь от ворот.
Они шли медленно — Владимир едва переставлял ноги. Матрена подставила ему плечо, и так, шаг за шагом, они уходили от лагеря. Часовые смотрели им вслед равнодушно, офицер уже отвернулся к следующей группе пленных. На вышках молчали прожектора.
Когда лагерь скрылся за поворотом, Владимир остановился.
— Не могу больше, — прошептал он.
— Можешь, — твердо сказала Матрена. — Ты до дома дойдешь. Дети ждут.
Он поднял на нее глаза — мутные, больные, но в них уже теплилась жизнь.
— Дети... — повторил он. — Гришка, Зойка, Нюся...
— Они тебя заждались. Гришка все спрашивает, когда батя вернется. Я ему сказала — скоро.
Владимир покачнулся, и она снова подхватила его.
— Пошли, Володенька. Пошли домой. Дорога длинная, но мы дойдем.
И они пошли — две маленькие фигурки на пустынной дороге. Впереди лежали сорок пять верст до Петрово, и еще много верст жизни, и еще много бед и радостей. Но это было потом. А сейчас они просто шли — муж и жена, которых разлучила война и снова свела вместе благодаря одной-единственной записке, выброшенной из окна эшелона.
Дорога была долгая. Но теперь они шли по ней вдвоем.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: