Валерий Коробов

Землю в Ольховке делили по справедливости. Только справедливость эта была горькая, с привкусом полыни и вдовьих слёз. Лучшие наделы отходили тем, у кого в доме были мужики, а вдовам давали самый край поля — тот, где камни из земли лезли, а колос рос жидкий, как волосы у голодающего ребёнка. Но Марфа не привыкла кланяться ни председателю, ни судьбе — и однажды морозной ночью она решила, что так больше не будет. Утро в Ольховке выдалось такое тихое, что слышно было, как в палисаднике у Дарьи осыпается иней с голых веток старой вишни...

Лидия Петровна достала из саквояжа скальпель и сказала: «Будет очень больно. Новокаина почти нет. Постарайся не кричать — если услышат соседи, конец нам всем». Антонина прижала плечи беглеца к земляному полу погреба, чувствуя, как его тело напрягается от невыносимой боли. Она знала: сейчас они обе — и она, и старый фельдшер — становятся соучастницами. Но отступить уже не могла. Потому что этот полицай когда-то спас её родного брата… Глава 1 В доме фельдшера пахло сушеными травами и карболкой. Этот...

Третью неделю из погреба пропадают припасы — то крынка молока, то краюха хлеба. Антонина грешила на соседей, на мышей, на собственную память. Но сегодня ночью она спустилась с фонарём, отодвинула старую кадку с огурцами и увидела в углу человека. Он поднял на неё запавшие, лихорадочно блестящие глаза и прохрипел: «Не кричи, Христом Богом прошу». Антонина узнала его сразу — это был Андрей Мельников, бывший полицай, которого ищет вся область. И он сказал ей то, чего она не знала… Запах Антонина почуяла раньше, чем вошла в сени...

К вечеру Гале стало хуже. Жар не спадал, несмотря на все Матрёнины старания. Отвар из липового цвета уходил, как вода в сухой песок, — девочка пила его покорно, мелкими глотками, но уже через полчаса снова начинала метаться, гореть и звать маму слабеющим голосом. К вечеру она перестала узнавать Оксану. Глаза у неё были открыты, но смотрели куда-то в потолок, в ту точку, где сходились тени от печной трубы и потолочной балки, и в этих глазах стояло что-то такое, от чего у Матрёны леденело в груди...

Самовар Матрена начищала по вторникам. Это был особый день — не воскресный, не праздничный, а именно вторник, когда ещё не накопилась усталость от недели, но уже хотелось какого-то лада. Она доставала с полки старую бархотку, завёрнутую в чистую холстину, и принималась тереть медный бок — осторожно, почти нежно, как гладят по голове ребёнка. Самовар отвечал ей тусклым, глубоким блеском. Не тем крикливым сиянием, каким горят начищенные до визга трактирные самовары, а благородной желтизной старой меди, повидавшей на своём веку столько людских судеб, что впору бы и заговорить человеческим голосом...