Валерий Коробов

Протезы Григорий принёс через девять дней — раньше, чем обещал. Ксения как раз выгоняла корову в стадо, когда увидела кузнеца с двумя длинными свёртками, замотанными в мешковину. Она сразу поняла: это ноги. Деревянные. Для её мужа. Глава 1 Протезы Григорий принёс через девять дней — раньше, чем обещал. Ксения как раз выгоняла корову в стадо, когда увидела кузнеца, идущего по улице с двумя длинными свёртками, замотанными в мешковину. Он шёл тяжело, чуть заваливаясь на левую сторону — сказывалась старая рана, — но не останавливался...

Ксения услышала скрип телеги ещё до того, как увидела её. Звук был чужой, надрывный, будто кто-то тащил по мёрзлой земле мешок с камнями. Она вышла во двор с ведром помоев — и замерла. У калитки стояла телега. А в телеге лежал человек без ног. Ксения услышала скрип телеги ещё до того, как увидела её. Звук был чужой, надрывный, будто кто-то тащил по мёрзлой земле мешок с камнями. Она как раз вышла во двор вылить помои — зима в тот год затянулась, апрель стоял студёный, и лужи по утрам затягивало ледком...

Река в Ключах застывала неровно: у берегов лёд вставал толстый, надёжный, а на середине чернели полыньи, дымящиеся на морозе. У второго столба старого моста Ваня остановился и сказал: «Здесь. Я видел, как он копал. Ночью». И Клавдия поняла, что сейчас, в этом мёрзлом комке земли, лежит то, что может спасти их обоих — или погубить навсегда. Глава 1 Река в Ключах была неширокая — в летнюю пору её переходили вброд, не замочив колен. Но зимой она застывала неровно: у берегов лёд вставал толстый, надёжный, а на середине, где течение не давало воде успокоиться, чернели полыньи, дымящиеся на морозе...

К осени сорок шестого Ваня разучился плакать. Слёзы кончились где-то между разбитой телегой на дороге в Починки и третьим по счёту стогом, в котором он ночевал. А потом в сельсовет вошла молодая учительница — и сказала то, от чего председатель поперхнулся махоркой: «Отдайте мальчика мне». К осени сорок шестого Ваня разучился плакать. Слёзы кончились где-то между разбитой телегой на дороге в Починки и третьим по счёту стогом, в котором он ночевал. Может, в тот день, когда тётка Устинья в сердцах сказала: «Хоть бы тебя, окаянного, забрал кто», — и он понял, что не заберут...

Решение суда пришло в Погореловку в конце января — в самый холод, когда даже почта не ходила. Аграфена вскрыла конверт, прочла, перечла, сложила лист пополам и положила на стол. Суд постановил: раздел в натуре. Пополам. По-настоящему. Через неделю из райцентра приехали мужики с топорами и пилой. Аграфена ушла к соседке — не могла смотреть. Сидела у тёти Нюры, пила чай, который не лез в горло, и слушала, как за стеной стучат топоры. К вечеру она вернулась. Стена стояла. Кривая, некрашеная, из свежих досок...