Валерий Коробов

1967 год. Ольга вышла из архива, в руке сжимая не бумаги, а чью-то судьбу. Всего одна строчка в пожелтевшем деле: «Особые приметы: на правой руке, между пальцами, родимое пятно, похожее на ягодку». Бабушка Екатерина, доживающая свой век в Уфе, не помнила этой ягодки. И это сводило с ума. Значит ли это, что девочка из детдома — не та? Или это та самая, последняя ниточка, за которую можно ухватиться спустя тридцать шесть лет молчания? Ольга уже не могла остановиться. Она должна была узнать, куда увезли ту, «Нинку Подгорную», и где теперь та, чьё детство началось с чужого куска хлеба на снегу...

Холод 1931 года въелся в стены не просто сыростью — он въелся предательством. Екатерина, прижимая к себе спящих дочек, слышала за тонкой перегородкой не храп свекрови, а сухой стук крышки по глиняному горшку. И шёпот, которого не слышала сто лет: «Вот, родная, припасик для тебя, для моей кровиночки...» В ту же ночь, взяв краюху хлеба, спрятанную для другой «кровиночки», она повела детей на станцию. И совершила ошибку, которая разорвёт её жизнь надвое: на минуту отвернулась. Когда она обернулась, на скамейке сидела только Машенька...

Известие «пропал без вести» не было концом для Елены. Это была мучительная, растянутая во времени агония надежды. Первые месяцы она жила в состоянии отрешённого автоматизма: ребёнок, пелёнки, работа по дому. Она выполняла всё с механической точностью, будто её настоящая душа осталась где-то там, в снегах Карелии, и лишь тело-автомат управлялось здесь. Глава 1 Ленинград – Карельский перешеек. Ноябрь 1939 – март 1940 годов. Война пришла не громом артиллерии, а тихим скрипом полозьев санитарных упряжек и запахом стылого декабрьского ветра с Карельского перешейка...

Мороз, вставший за ночь на стёклах, рисовал причудливые, колючие леса. Андрей Волков смотрел на эти узоры, не видя их. В комнате пахло остывшим самоваром, лекарственной ромашкой и тишиной. Тишиной, которая поселилась здесь две недели назад и больше не собиралась уходить. Она лежала тяжёлым пластом на мебели, на половицах, на его плечах. Там, в смежной комнате, под иконой, горела лампадка. А на кровати, аккуратно застеленной вышитым покрывалом, больше никто не спал. Тверская губерния, село Калиново...

Родную станицу она не узнала. Она стояла целая, не тронутая бомбами, но какая-то осиротевшая и притихшая. Анна шла по пыльной улице, и каждый шаг отдавался в виске ледяным стуком: «А если не откроют? А если мамы нет?» Дверь родного дома, облупленная и знакомая до слёз, была для неё страшнее, чем ворота концлагеря. За ними решалась вся её жизнь. Глава 1 Пароход «Победа», выкрашенный в тусклый шаровый цвет, шёл из Штеттина в Ленинград пятые сутки. Анна стояла на холодном ветру у леера, вглядываясь в серую пелену Балтики...

Лето 1941-го пахло полынью, морем и безграничным счастьем. Анна, затягивая узел красного пионерского галстука, верила, что весь мир лежит у её ног. Она ещё не знала, что через час небо почернеет от чужих крестов, а её мечты рассыплются в пыль вместе со стенами столовой, где она только что дописывала письмо домой. Последнее мирное письмо. Лето 1941 года настигло Анну Павловой не жарой, а счастливой, звонкой усталостью. Воздух в пионерском лагере «Дружба», что расположился в тридцати верстах от Одессы, был густым от запаха полыни, морского бриза и подгоревшей на костре картошки...

Роды начались тихой ночью, когда в доме не было даже щепки, чтобы разжечь печь. Никто не придёт. Никто не поможет. Одна в кромешной тьме, сжимая простыни зубами от боли, Марина поняла: сейчас она умрёт. И тогда, сквозь туман сознания, к ней пробилась одна ясная, ледяная мысль: «Нет. Не для этого я выживала». Это была не мысль. Это был приказ, отданный самой себе. Приказ — выжить. Глава 1 Роды начались той же ночью. Не с торжественных схваток, а с тихого, предательского подтекания вод, когда она пыталась растопить печь...

Ветер в Берёзовке умел не просто выть. Он умел оплакивать. Каждую ночь он голоси́л по тем, кто не вернулся с войны, забираясь в щели покосившихся изб и выдувая последнее тепло. Марина, стоя на пороге, слушала этот вой и чувствовала, как он вымораживает душу. Ей было девятнадцать, а жизнь казалась конченой. До того самого мгновения, когда в её калитку постучала Судьба в новом полушубке и с красивыми речами. Ветер в Берёзовке всегда был особенным. Он не просто гулял по улицам да гнал по небу рваные облака...

Голод 1932 года был беспощаден и тих. Он подкрадывался, высасывая силы и надежду. Когда болезнь скосила Аню, а в доме не осталось ни крошки соли, чтобы поддержать её, тихий Алёша совершил поступок, который навсегда стёр в глазах Галины слово «приёмыш». Он принёс соль, добытую ценой немыслимого риска, и стал настоящим сыном. Глава 1 1931 год. Холодная, бесснежная зима сменилась сухой, ветреной весной. В колхозе «Красный луч» дела шли всё хуже. Общее, как оказалось, часто становилось ничьим. Плуги...

Морозным рассветом 1929 года Степан Зеленцов выменял корову-кормилицу на мальчика. Он ещё не знал, что эта сделка, продиктованная отчаянием одного и жалостью другого, навсегда изменит судьбу его семьи, подарит им сына и создаст наследие доброты, которое переживёт войны и исторические бури. Морозный рассвет декабря 1929 года застал Степана Зеленцова во дворе. Воздух в посёлке Берёзовка стоял колкий, прозрачный, вымораживающий каждую звуковую волну до хрустальной ясности. Степан, широкоплечий и неторопливый, как старый дуб у околицы, с силой вгонял лезвие топора в полено...

Переезд в новую квартиру должен был стать началом новой жизни. Чистые стены, свой санузел, тишина без соседей. Но для Лиды эти стены стали лишь более тихой клеткой. Тишина в них была оглушительной, и в ней голос из прошлого звучал ещё громче. Однажды, вернувшись с работы, она обнаружила на столе не ужин, а вопрос, от которого похолодела кровь: «Ты опять её искала? Ту… свою выдуманную Риту?». И тогда Лида поняла — от прошлого не спрятаться даже за самыми новыми дверями. Глава 1 Переезд в новую квартиру...

Воздух в комнате был не воздухом, а ледяной, колючей субстанцией, которая обжигала легкие при каждом вдохе. Шестилетняя Лида сидела, закутанная во всё, что нашлось, и не плакала. Слезы, как объяснила мама, тратят силы. А силы нужны были, чтобы дожить до утра. До тех ста двадцати пяти граммов чёрного, липкого хлеба, в которых была заключена вся жизнь. Но в тот день мама принесла из булочной не только хлеб. Она принесла тихий, страшный приговор для четырёхлетней Риты. И выбор для Лиды. Ленинград. Январь 1942 года...