Валерий Коробов

Прошла неделя. Аглая Никитична пошла на поправку — уже садилась в постели, ела с аппетитом, даже пробовала вставать, но Таисия строго-настрого запретила: «Рано ещё, лёжите». Старуха ворчала для вида, но слушалась. Глава 1 Михаил обживался в родительском доме. Завод дал ему отпуск за свой счёт — спасибо, хоть не уволили, когда он сказал, что мать при смерти. Начальник цеха, фронтовик, понимающе кивнул: «Езжай, Скворцов. Мать одна. Дела подождут». Первые дни он всё порывался помочь Таисии: дров наколоть, воды принести, снег откинуть...

Зима в Покровском в тот год выдалась снежная. Метели мели так, что к утру сугробы подступали к самым окнам, и бабы выходили с лопатами прокапывать тропинки к колодцам да к дороге, что вела в райцентр за двенадцать верст. Таисия проснулась затемно. В избе было холодно — печь за ночь выстыла, и на подоконниках намерзли узорчатые цветы. Она накинула ватник поверх фланелевой рубахи, сунула ноги в валенки с подшитыми подошвами и, прихватив охапку дров из сеней, принялась растапливать голландку. Огонь весело затрещал, занялся, и скоро в трубе загудело — потянуло тепло...

Валентина Александровна Яковлева родилась в январе тридцать четвертого, в самую лютую стужу, когда, по рассказам матери, даже соль в погребе замерзала. Она была третьей дочерью и пятым ребенком в семье, но характер имела такой, что старшие братья побаивались. Если Николай рос серьезным и основательным, Иван — спокойным и рассудительным, Анна — тихой и глубокой, то Валентина была вся наружу: громкая, быстрая, с вечно растрепанной косой и синяками на коленках. Мария говорила про нее: «Вся в отца — такая же порывистая и упрямая»...

Декабрьская ночь тысяча девятьсот седьмого года укутала Москву снегом, словно старалась спрятать все грехи и тайны под белым саваном. В родильном приюте при Екатерининской больнице на Страстном бульваре горел только одинокий газовый рожок в коридоре, бросая дрожащие тени на выщербленный пол. В палате для «незаконнородящих» — так безжалостно именовали тогда женщин, приходивших сюда без обручальных колец — на деревянной койке лежала девятнадцатилетняя Елизавета. Она родила час назад. Легко, почти...

Роды у Ульяны случились в ночь, когда за окнами выла вьюга — последняя в том году, злая и холодная, будто зима не хотела уступать весне. А на рассвете, когда она впервые прижала к груди мокрый, сморщенный комочек, за окном вдруг выглянуло солнце и осветило три берёзы. «Николаем назову, — прошептала Ульяна, — в честь деда. А ты, Ксюха, будешь ему второй матерью. Я чую — одной мне не выдюжить». Глава 1 Роды у Ульяны случились в ночь, когда за окнами выла вьюга — последняя в том году, злая и холодная, будто зима не хотела уступать весне...

Бабка Павловна вышла к околице и погрозила костлявым пальцем трём девчонкам, что сидели на поваленной берёзе: «Черёмуха к похолоданию, а вы, стрекозы, к большой разлуке». Варвара только рассмеялась и показала старухе язык — кто ж знал тогда, что ведьмины слова сбудутся этим же летом, да так, что на всю жизнь. Варвара первой заметила, что у старой Павловны на огороде зацвела черёмуха не ко времени. Бабка Павловна, которую в Сосновке считали то ли знахаркой, то ли просто выжившей из ума старухой, вышла тогда к околице и погрозила костлявым пальцем трём девчонкам, что сидели на поваленной берёзе...

Свадьбу сыграли в конце октября, когда землю уже прихватило первым морозцем. Тихон настоял, чтобы всё было по-людски, хоть и без лишнего шума. Стол накрыли в его избе — каша, варёная картошка, краюха ржаного хлеба да бутыль самогона, выменянного у объездчика за шкурку белки. Никита сидел во главе стола с перевязанной правой рукой — пальцы ещё не слушались, но он уже пробовал шевелить ими, стиснув зубы от боли. Глава 1 Мария была в новом платке, единственном, который остался от Алексея — тот вёз его из города перед тем, как его забрали...

Осень в Сосновку пришла рано. Уже в конце августа ночные заморозки серебрили траву, а к середине сентября осины зажглись багрянцем, и воздух сделался таким прозрачным, что дальние поля за рекой проступали со всеми морщинками и рытвинами, словно их можно было достать рукой. Тихон Крутов сидел на завалинке у своего дома, положив косу на колени. Брусок в руке ходил ровно, без спешки — от пятки к острию, от остья к пятке. Звонкий шорох металла о камень разносился по всей улице, и соседи, зная стариковскую привычку, уже не оборачивались...

Ярославль встретил Настю грохотом и суетой. Она никогда не видела столько людей сразу, столько лошадей, телег, автомобилей. Дома здесь были не деревянные, а каменные, холодные и неприступные. Настя прижималась к отцу и молчала, не зная, что самое страшное уже позади, а самое трудное — только начинается. Глава 1 Ярославль встретил Настю грохотом и суетой. Она никогда не видела столько людей сразу, столько лошадей, телег, автомобилей, которые тарахтели и пугали своим видом. Дома здесь были не деревянные, а каменные, высокие, с большими окнами, и от этого казались холодными и неприступными...

Марфа Горкина почувствовала, что роды начинаются, когда шла от колодца. Ведро качнулось, вода плеснула на валенки, и она замерла, прислушиваясь к себе. Двадцать два года, а жизнь уже выжала досуха. В тот год весна пришла в Сосновку вместе с голодом — и с девочкой, которой суждено было изменить всё. В тот год весна пришла в Сосновку вместе с голодом. Снег сошел быстро, обнажив почерневшую прошлогоднюю траву, и бабы потянулись в лес — искать прошлогоднюю гнилую картошку, которую не убрали осенью, мерзлые ростки крапивы, лебеду...

Госпиталь находился в Саратове. Лида добиралась туда почти неделю — поезда шли медленно, подолгу стояли на полустанках, пропуская составы с танками и орудиями. Она не знала, что увидит там, не знала, жив ли он вообще. Знала только одно: Егор её ждёт. Даже если не помнит, даже если не надеется — она должна успеть. Глава 1 Госпиталь размещался в бывшем университетском корпусе — огромное серое здание с колоннами. Во дворе стояли санитарные машины, курили раненые, бродили женщины с узелками — такие же, как Лида...

— Выйду за Егора Смирнова, — сказала Лида Круглова громко, так, чтобы слышали все, кто собрался в тот вечер на лавочке у клуба. — И он будет любить только меня. Одну меня. Семнадцать лет ей исполнилось ровно неделю назад, и вся деревня уже который месяц не уставала смеяться над её упрямством. Никто тогда не знал, что пройдёт война, разлука, боль и годы ожидания — и эти слова станут пророческими. — Выйду за Егора Смирнова, — сказала Лида Круглова громко, так, чтобы слышали все, кто собрался в тот вечер на лавочке у клуба...