Записка весила меньше перышка, но Матрена держала ее обеими руками — будто самою жизнь. Муж, которого уже отпели в мыслях, был жив. Он лежал сейчас в душной теплушке с гниющей раной и ждал неизвестно чего. Вот только ждать больше не придется. Матрена затянула платок потуже, собрала в узелок яйца, сало и кусок хлеба — и шагнула за порог. Впереди было сорок пять километров пути, немецкие патрули и одно-единственное слово: «Выкуплю».
Матрена стирала.
Стояла на коленях возле корыта с щёлоком, терла жесткую ткань и смотрела, как грязная вода стекает по рукам прямо в закатанные рукава старой кофты. День клонился к вечеру, июньская духота никак не хотела отпускать, смешиваясь с запахом мокрого дерева и едкого мыла.
Рубашка была мужнина. Последняя, которую он надевал перед уходом на фронт.
— Мам, есть хочу, — Гришка появился на пороге сарая, щурясь от низкого солнца. Пятилетний, светлоголовый, в залатанных портках. — Уже скоро?
— Скоро, сынок, — отозвалась Матрена, не оборачиваясь. — Иди к сестрам, я сейчас.
Мальчик потоптался еще с минуту и исчез в глубине двора. Матрена выжала рубашку, расправила ее на доске и замерла.
На левом плече, чуть ниже ворота, темнело пятно. Кровь. Запекшаяся, старая, въевшаяся в нитки намертво. Она терла его уже битый час, но пятно только бледнело, не исчезая.
«Господи, Вова, где же ты?»
С того дня, как пришла бумага «пропал без вести», прошло уже три недели. Двадцать один день, за которые Матрена выплакала все слезы и научилась смотреть на соседок сухими глазами. Те жалели, качали головами, а она молчала. Потому что если начнешь говорить — развалишься.
Пропал без вести — это не убит. Это значит, что где-то там, под бомбами и пулями, он еще дышит. Или дышал. Или… Нет, она не позволяла себе думать иначе.
Деревня Петрово стояла в стороне от большака, и немцы здесь появлялись наездами — больше по начальству, забирать провизию и угонять молодых мужиков на работы. Уже дважды приезжали. Забирали зерно, кур, молоко. Старостой немцы поставили Трофима Дронова — пьющего мужика из соседнего села, который теперь ходил с важным видом и записывал всех в какие-то списки.
Матрена Дронова сторонилась. Знала — от таких людей добра не жди.
Вечером она уложила детей и села у окна. В руках — старенькая швейная игла, на коленях — Гришкина рубаха, которую нужно залатать. Но игла не шла. Мысли текли вязко, тяжело.
Стук в дверь раздался неожиданно. Матрена вздрогнула, уколола палец и сунула его в рот. Кто в такое время? Уже смеркалось, в деревне огни гасили рано — экономили керосин.
Она подошла к двери, не открывая.
— Кто?
— Открывай, Матрена. Свои.
Голос был женский, знакомый. Она отодвинула щеколду и увидела на пороге Дарью Кузьмину — соседку через три дома. А за ней стоял мужик, которого Матрена раньше не видела. Худой, чернявый, в пыльной гимнастерке без знаков различия. Глаза запавшие, на щеке — свежий шрам.
— Пусти, — тихо сказала Дарья. — Дело важное. Про Владимира твоего.
У Матрены ослабли колени. Она впустила гостей, закрыла дверь на щеколду, задернула занавеску.
— Говорите.
Чернявый мужик тяжело опустился на лавку. Достал из-за пазухи сложенный вчетверо клочок бумаги — грязный, мятый, с бурыми разводами.
— Меня Петром звать, — сказал он глухо. — Мы с мужем твоим в одном эшелоне были. Военнопленных везут. На Украину гонят состав, под Кировоград.
— Какой Кировоград? — Матрена непонимающе моргнула. — Откуда?
— Из-под Брянска гнали, а теперь южнее поворачивают, — Петр потер лицо ладонями. — Слушай, времени мало. Я на станции сбежал, когда состав воду набирал. Полз через лес трое суток. Люди помогли… я дошел.
Он протянул ей бумажку. Матрена взяла ее дрожащими пальцами, поднесла ближе к лампе.
Почерк был Владимира. Неровный, словно писавший едва держался. Строчки прыгали:
«Матрёша, жив я. Ранен в плечо. Везут в Кировоград. Состав идет медленно, стоим часто. Если дойдёт — ищи меня. Прости за все. Детям скажи — батя вернется. Владимир».
Она читала и перечитывала, пока строчки не поплыли перед глазами. Жив! Ранен, в плену, но жив!
— Как он? — выдавила она. — Ходит?
— Худой, — Петр отвел глаза. — Рана гноится, жар у него был, когда я последний раз видел. Но держится. Он у тебя мужик крепкий, не сдастся.
Матрена вскочила, заметалась по горнице.
— Мне идти надо. Прямо сейчас. Где эшелон, когда идет?
— Погоди, — Дарья схватила ее за руку. — Ты баба с тремя детьми. Куда собралась?
— Пешком пойду. Тут сорок верст с небольшим. Дойду.
— А дальше что? — Петр встал, выпрямился. — Немцы просто так пленных не отдают. У них — оружие, у тебя — ничего.
Матрена остановилась, тяжело дыша. Мысли скакали как испуганные белки. Она вспомнила рассказы про обмены — как где-то бабы выкупали мужей за самогон, за сало, за золото.
— У меня есть, — сказала она вдруг. — В погребе — картошка, два десятка яиц, сало немного… Я по соседям соберу. Хлеба напеку. Отнесу им. Выкуплю.
— Безумная, — выдохнула Дарья. — Подстрелят же.
— А я ночью пойду. Я осторожно, — Матрена уже не слушала. Она доставала из сундука платок, чистую кофту, мешок для снеди. — Петр, скажи — эшелон где останавливается?
— За Кировоградом — лагерь распределительный, — мужик понизил голос. — Но до города везут долго, пути разбитые. Если пешком напрямик — можно обогнать состав. Я дорогу нарисую.
Он взял со стола огрызок карандаша и прямо на обороте записки набросал кривую схему — овраги, лес, проселочную дорогу к городу.
Матрена смотрела на каракули и запоминала каждую черточку. Страха не было. Страх придет потом, когда она уже выйдет за околицу. А сейчас внутри горел огонь, зажженный одной-единственной мыслью: «Он жив, и я его вытащу».
— Ты вот что, — Петр понизил голос. — В деревню Журавку зайди, там бабка одна живет, Агафья Степановна. Скажешь — от Петра Кривого. Она поможет, подскажет, где у немцев посты, где обойти. Ее сыновья партизанят, она знает все тропы.
— Запомнила.
— И еще… — он помялся. — Если вдруг меня кто спросит — не знаешь, не видел. Я до темноты у тебя посижу, а как стемнеет — уйду. Мне в другую сторону.
Матрена кивнула. В голове уже выстраивался план — четкий, как выкройка для новой рубахи. Собрать по дворам еду. Испечь хлеб. Детей оставить с сестрой мужа — та жила через дорогу, у самой околицы. И идти, пока эшелон еще в пути.
Она не думала о том, что будет, если ее остановят немцы. Не думала, что дети могут остаться сиротами. Отгоняла эти мысли как назойливых мух.
Владимир жив. Остальное не важно.
Петр ушел в полночь — выскользнул через заднюю калитку и растворился в темноте, даже собаки не залаяли. Матрена до утра не сомкнула глаз. Сидела у окна, сжимая в кулаке смятую записку, и смотрела на звезды.
Где-то там, в сорока пяти километрах, ее муж лежал в душном вагоне для скота и ждал неизвестно чего. Может быть, смерти. А может быть — ее.
— Я приду, Володенька, — прошептала она в темноту. — Слышишь? Я уже иду.
За окном прокричал первый петух. Новый день обещал быть жарким — и страшным. Но это был день, когда она начинала свой путь.
***
Утро встретило Матрену колючим ветром и петушиным криком.
Она и не заметила, как задремала — прямо сидя, привалившись головой к оконной раме. Записка Владимира так и осталась зажатой в кулаке. Бумага стала теплой и влажной от ладони. Матрена бережно расправила ее, еще раз перечитала — теперь при свете — и спрятала за пазуху, поближе к сердцу.
Дети еще спали. Младшая, Нюся, раскинулась поперек кровати, сбив одеяло. Средняя, Зойка, свернулась калачиком у стенки. Гришка сопел на сундуке — прошлым летом заявил, что он уже большой, и потребовал отдельное спальное место.
Матрена смотрела на них и считала.
Три головы. Русые, вихрастые, родные. Если с ней что-то случится — что с ними будет? Немцы сирот не жалеют, а сестра мужа, Антонина, сама с четырьмя едва справляется после того, как ее Степана в первый же месяц войны убило под Смоленском.
«Ничего, — сказала она себе. — Не случится. Я вернусь. Мы вместе вернемся».
Она накинула платок, взяла пустой мешок и вышла во двор. Солнце уже поднялось над крышами, красило небо в розовый, обещало жару. В курятнике недовольно закудахтали — Матрена собрала шесть яиц, теплых, только что снесенных, и аккуратно уложила их в лукошко.
Шесть яиц — это мало. Позорно мало для выкупа за жизнь.
Она заглянула в погреб. Картошка еще оставалась — мешка полтора, но на одной картошке далеко не уйдешь. Сало — небольшой шматок, граммов триста, припрятанный на черный день. День настал чернее некуда. Она завернула сало в чистую тряпицу и сунула в мешок.
Больше в доме брать было нечего.
Матрена выпрямилась, поправила платок и пошла по деревне.
Первой на пути стояла изба Клавдии Семеновны — женщины лет шестидесяти, одинокой и скуповатой. Но Матрена знала: Клавдия держала кур и недавно хвасталась, что несушки дают по десятку в день.
— Чего тебе? — старуха открыла дверь не сразу, долго всматривалась в щель.
— Теть Клав, выручай. Володя мой в плену, под Кировоградом. Люди сказали — выкупить можно. Едой. Я по деревне собираю, — Матрена говорила быстро, боясь, что ее прервут.
Клавдия Семеновна помолчала. Пожевала губами.
— Пропал без вести который?
— Живой он, — Матрена вытащила записку. — Вот, глядите. Почерк его. Из эшелона выбросил.
Старуха взяла бумажку, поднесла к глазам, пошевелила губами — читала по слогам. Потом перекрестилась.
— Живой, стало быть. Слава тебе, Господи... Погоди.
Она скрылась в сенях и вышла через минуту с десятком яиц, завернутых в старую газету.
— Держи. От сердца отрываю, сама знаешь — времена какие. Но за Володю твоего... Он мне в прошлом годе крышу латал, денег не взял. Добрый мужик.
У Матрены защипало в глазах. Она молча поклонилась, приняла яйца и пошла дальше.
Дом за домом, двор за двором. Где давали хлеба, где — луковицу, где — горсть пшена. Многие отказывали: у самих дети пухнут, немцы последнее выгребают. Матрена не обижалась — понимала.
У колодца ее перехватила Нюрка Болотова — молодая вдова с младенцем на руках.
— Слышала я, — сказала она, перекидывая ребенка с одной руки на другую. — Про Владимира твоего. Возьми вот.
Она сунула Матрене узелок. Внутри оказались сухари — черные, жесткие, но пахнущие домом.
— Сама сушила, на случай если придется бежать, — пояснила Нюрка. — Но бежать мне некуда, а тебе в дорогу сгодится.
— Спасибо, — только и смогла выдохнуть Матрена.
К полудню мешок потяжелел. Матрена прикинула: два десятка яиц, полбуханки хлеба, сало, сухари, немного лука и даже банка топленого молока от бабки Агаши. Не выкуп — слезы. Но других богатств в деревне не водилось.
Она уже повернула к дому, когда путь ей загородил Трофим Дронов.
Староста стоял посреди улицы, широко расставив ноги, и смотрел на ее мешок с прищуром. От него разило перегаром даже в такую рань.
— Куда собралась, Матрена? — спросил он вкрадчиво. — Сумки полные, глаза горят... Не на базар ли?
— Детишкам по соседям собрала, — она постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Мои-то вон какие — мал мала меньше. Прокормить надо.
Дронов хмыкнул, поскреб небритую щеку.
— Смотри у меня. Ходят слухи, что в округе партизаны шастают. Кто продукты носит — тем разговор короткий.
— Какие партизаны, Трофим Никитич? — Матрена прикинулась простушкой. — У меня дети, хозяйство. Мне лишнего не надо.
— То-то же.
Он посторонился, пропуская ее, но взгляд его остался тяжелым и липким. Матрена кожей чувствовала этот взгляд, пока шла до самого дома.
Дома она перебрала собранное добро и поняла: мало. Очень мало. Немцы — не благотворительное общество, за горсть яиц они даже разговаривать не станут. Нужно что-то стоящее. Что-то такое, ради чего охранник захочет рискнуть.
И тут она вспомнила про самогон.
В дальнем конце деревни жил дед Евсей — старый бортник и самогонщик, которого немцы пока не трогали, потому что он снабжал их офицеров медовухой. Если у кого и оставался самогон, то только у него.
Идти к Евсею было страшно: старик слыл сквалыгой и пьяницей, мог и выдать, и обмануть. Но выбора не было.
Матрена оставила детей Антонине, велела слушаться тетку и никуда со двора не уходить, а сама, прихватив мешок с припасами, зашагала на другой конец деревни.
Дед Евсей сидел на завалинке и курил трубку. Был он сухой, как прошлогодняя ветка, с седой бородой и бельмом на левом глазу.
— Чего приперлась? — вместо приветствия спросил он.
— За помощью, Евсей Палыч.
Матрена выложила все как есть: записка, эшелон, Кировоград. Про выкуп сказала прямо, без утайки. Старик слушал, не перебивая, только дым пускал кольцами.
— Ты сумасшедшая, — сказал он, когда она закончила. — Но я таких люблю.
Он ушел в дом и долго гремел чем-то в подполе. Вернулся с пузатой бутылью мутного стекла.
— Первач. Крепкий, дьявол. Если немец хлебнет — любое дело сделает. Бери.
— А взамен?
— Взамен... — Евсей почесал бороду. — Вернешься — расскажешь, как до Кировограда дошла и живой осталась. Истории я люблю. Особенно страшные.
Матрена взяла бутыль, бережно уложила в мешок между яйцами и хлебом. Дед проводил ее до калитки и неожиданно добавил:
— Ты это... К Журавке не ходи через Лысый овраг. Там немцы пулеметное гнездо поставили, на прошлой неделе троих пастухов положили. В обход иди — через Дальний лес. Там тихо пока.
— Спасибо, Евсей Палыч.
— Не благодари раньше времени. Ты еще не ушла.
Дома Матрена собралась за полчаса. Мешок с едой и самогоном, узелок с чистой рубахой для Владимира и бинтами (из старой простыни нарезала), краюха хлеба себе в дорогу. Ножницы взяла на всякий случай — тяжелые, острые, с длинными лезвиями: и не оружие вроде, а пригодиться может.
Антонина пришла, едва услышав новость. Села на лавку, сложила руки на коленях и долго молчала, пока Матрена собирала вещи.
— Ты понимаешь, что можешь не вернуться? — спросила она наконец.
— Понимаю.
— Трое детей. Сиротами останутся.
— Не останутся. У них тетка есть. А у Володи — никого, кроме меня.
Антонина поджала губы. Потом вдруг заплакала — зло, скупо, по-бабьи.
— Дура ты, Мотя, — сказала она сквозь слезы. — Но я б тоже пошла. За Степана своего пошла бы, кабы знать — куда. Только моего уже не выкупишь...
Матрена обняла ее. Две женщины стояли посреди горницы, прижавшись друг к другу, а за окном опускались сумерки — теплые, летние, бесконечно длинные.
— Присмотри за детьми, — прошептала Матрена. — Если что... Нюсе молоко кипяти, у нее живот слабый. Гришка боится темноты, ты ему свечку оставляй. Зойка — она самостоятельная, но по ночам плачет, Володю зовет. Ты ей говори, что папка вернется. Обязательно вернется.
— Вернется, — эхом повторила Антонина. — Вы оба вернетесь. Я за вас свечку поставлю.
В сумерках Матрена поцеловала спящих детей и вышла за порог. Мешок давил на плечо, в ушах стучала кровь. Сорок пять километров пути. Лес, овраги, немецкие посты. И где-то впереди — эшелон с военнопленными, который она должна обогнать.
Она не знала, получится ли.
Но она знала другое: если остаться — можно умереть от тоски. А если идти — есть шанс.
Матрена поправила мешок, перекрестилась на восток и шагнула в темноту.
***
Ночь проглотила деревню мгновенно.
Едва последние крыши растворились за спиной, как темнота сгустилась до чернильной густоты. Луна еще не взошла, и Матрена шла почти на ощупь, выставив перед собой палку, которую подобрала у околицы. Дорога была знакома с детства — каждая колдобина, каждый поворот, — но сейчас, в кромешной тьме, она казалась чужой и враждебной.
Где-то далеко, на востоке, погромыхивало. Не гроза — фронтовая канонада. Матрена прислушалась: глухо, словно великан ворочается под землей. Наши дерутся. Может быть, уже гонят немца обратно. Может быть, к осени все закончится. Но это «может быть» не могло ждать — эшелон шел сейчас, и каждая минута отсрочки увозила Владимира дальше.
Она миновала горелый сарай — все, что осталось от крайней усадьбы, которую подожгли в первый налет. Дальше начинался лес.
У развилки Матрена остановилась. Прямая дорога уходила на Журавку через Лысый овраг — тот самый, где дед Евсей велел не ходить. Обходной путь шел через Дальний лес, делая крюк в добрых пять верст. Пять лишних километров, когда каждая минута на счету.
Она потопталась на месте. Лысый овраг манил коротким путем: спуститься по склону, перейти ручей, подняться — и ты уже у Журавки. Но там пулеметное гнездо. Трое пастухов... немцы теперь стреляют без предупреждения.
Матрена вспомнила детей. Вспомнила Гришкины глаза. Свернула влево, в обход.
Дальний лес встретил ее запахом прелой хвои и сырости. Под ногами пружинил мох, ветки цеплялись за мешок, за подол, будто уговаривали остановиться, повернуть назад. Матрена упрямо шла вперед, выставив палку, ощупывая землю перед каждым шагом.
Когда луна наконец выкарабкалась из-за туч, стало легче. Серебряный свет просочился сквозь кроны, расчертил тропу тенями. Лес был старый, еловый, с редкими вкраплениями берез. Тишина стояла такая, что собственное дыхание казалось оглушительным.
И вдруг в этой тишине хрустнула ветка.
Матрена замерла. Палка застыла в воздухе. Сердце гулко ударило в ребра и затихло, словно прислушиваясь.
Впереди, метрах в двадцати, между деревьями мелькнула тень. Человеческая. Потом еще одна.
Немцы! Она вжалась в ствол старой ели, сливаясь с корой. Мешок прижала к животу, чтобы не брякнул. В висках стучало: «Господи, только бы не заметили, только бы мимо...»
Тени приближались. Их было двое. Один высокий, в каске, с автоматом на груди. Второй пониже, в пилотке. Шли не таясь, переговаривались вполголоса — гортанная чужая речь резала ночной воздух.
Патруль. Или просто заблудившиеся солдаты. Но от этого не легче.
Матрена задержала дыхание. Немцы поравнялись с ее елью — она слышала тяжелый шаг, звяканье амуниции, запах табака и пота. Высокий вдруг остановился, чиркнул зажигалкой, прикурил. Огонек высветил усталое молодое лицо с темными кругами под глазами. Почти мальчишка.
Второй что-то сказал, первый хмыкнул, затянулся, и они двинулись дальше — в сторону Лысого оврага. Матрена стояла не шевелясь, пока шаги не стихли окончательно.
И только тогда выдохнула.
Ноги дрожали, в горле пересохло. Она сползла по стволу на корточки, обхватила колени руками. Хотелось пить. Хотелось заплакать. Но она не позволила себе ни того, ни другого. Посидела минуту, считая удары сердца, потом заставила себя подняться. Пошла дальше.
Лес не кончался. Тропа то пропадала в папоротниках, то снова проступала под ногами — видно, ходили здесь, несмотря ни на что. Грибники, может, или такие же отчаянные бабы. Матрена прикидывала расстояние: если верить приметам, которые дал Петр, до Журавки оставалось верст пять. За два часа должна дойти.
Мысли сами собой возвращались к Владимиру. Каким он был, когда Петр видел его в последний раз? Исхудавший, с гниющей раной в плече, в вагоне, где не продохнуть от вони и тесноты. Она знала эти вагоны — теплушки, прозванные в народе «телячьими». В них перевозили скот, а теперь возили людей. В сорок первом немецкие эшелоны с пленными шли почти без остановок. Кормили раз в сутки — брюквой или гнилой картошкой. Кто падал — того пристреливали и выбрасывали на ходу.
Матрена закусила губу до крови. Не думать об этом. Думать — значит ослабеть. А она не имеет права слабеть.
Еще через час лес начал редеть. Потянуло дымом — не горьким фронтовым, а мирным, печным. Где-то близко топили баню. Матрена пошла на запах и вскоре вышла к околице.
Журавка спала. Темные избы, заколоченные окна, ни огонька. Собаки и те молчали — то ли выбили их немцы, то ли попрятали хозяева. Матрена остановилась у крайнего дома, пытаясь сориентироваться. Петр сказал: «Бабка Агафья живет у старой мельницы». Мельницу она помнила — когда-то ездили с отцом молоть зерно.
Старая мельница стояла на отшибе, у ручья. Матрена прошла через всю деревню, стараясь держаться тени заборов, и остановилась перед покосившейся избой с заколоченным крест-накрест окном. Дом выглядел нежилым, но из щели в ставнях пробивалась тонкая полоска света.
Матрена постучала — сначала тихо, потом настойчивее.
За дверью молчали. Потом скрипнула половица, и глухой голос спросил:
— Кого нелегкая принесла?
— От Петра Кривого, — одними губами выдохнула Матрена. — Пустите, Степановна.
Дверь приоткрылась на ширину цепочки. В щели показался глаз — темный, цепкий, окруженный паутиной морщин.
— Какой еще Петр?
— Кривой. Со шрамом через щеку. Он сказал — вы поможете.
Повисла пауза. Затем цепочка звякнула, дверь отворилась. Матрена шагнула через порог и оказалась в тесной горнице, где пахло травами, воском и старостью.
Агафья Степановна оказалась маленькой сухой старухой с крючковатым носом и совершенно седыми волосами, заплетенными в тугую косу. Она куталась в шерстяную шаль, несмотря на теплую ночь, и смотрела на Матрену без страха, но с настороженностью.
— Ну, говори, — велела она, запирая дверь.
Матрена вытащила записку, протянула. Агафья Степановна поднесла бумагу к керосинке, долго изучала ее подслеповатыми глазами. Потом перекрестилась.
— Значит, жив твой. Слава Богу.
— Помогите мне, — Матрена сложила руки на груди. — Скажите, как к эшелону пройти. Где у немцев посты, где обойти. И где эту самую станцию искать, чтобы обогнать состав.
Агафья Степановна опустилась на лавку, поманила Матрену к себе.
— Садись, дочка. Разговор долгий, а ночь короткая.
Она достала откуда-то из-за печки карту — вернее, самодельный чертеж на обрывке оберточной бумаги, где кривыми линиями были нанесены дороги, овраги и пометки.
— Эшелон ваш идет через Кировоград на Умань, скорее всего. Дорога там одна — железнодорожная ветка на юг. Если хочешь обогнать, тебе надо не в город, а вот сюда.
Острый палец ткнул в точку, обозначенную крестиком.
— Станция Червонная. Это верст двенадцать от города, на юг. Там составы воду набирают, стоят иногда по полчаса. Если успеешь — там и лови.
— А посты?
— Посты вот тут и тут, — палец заскользил по бумаге. — У моста через Быстрицу — там всегда трое, меняются каждые четыре часа. У переезда — еще двое. Но это днем. Ночью они к мосту жмутся, там костер жгут. Ты можешь обойти низом, по руслу. Ручей сейчас обмелел, пройдешь вброд.
Матрена жадно впитывала каждое слово, запоминала ориентиры. Агафья Степановна говорила деловито, спокойно, и от этого спокойствия становилось легче дышать.
— Слушай дальше. К немцам с пустыми руками не суйся. Что у тебя в мешке?
— Яйца, сало, хлеб... самогон.
— Самогон — это хорошо, — кивнула старуха. — Но мало. Погоди-ка.
Она снова нырнула в угол за печкой и вытащила небольшой сверток. Развернула — внутри оказались золотые сережки с бирюзой и тонкое обручальное кольцо.
— Бери.
— Что вы, Степановна, — Матрена отшатнулась. — Это же ваше...
— Мое, мое. А теперь твое будет, — старуха сунула ей сверток в ладонь. — У меня сыновья в лесу, им золото без надобности. А тебе пригодится. Немцы на золото жадные, за колечко могут и глаза закрыть. Не спорь.
Матрена спрятала сверток за пазуху. Горло перехватило — третий раз за сутки она готова была расплакаться от чужой доброты.
— Спасибо, родная. Век не забуду.
— Не за что. — Агафья Степановна поджала губы. — Ты вот что запомни: если дойдешь до Червонной и не застанешь эшелон — иди дальше, на юг. Пешком, вдоль путей. У немцев сейчас неразбериха, может, и пропустят бабу с мешком. А может, и пристрелят. Тут уж как Бог решит.
Матрена кивнула. Она уже поняла: в этом деле никто ей гарантий не даст.
— Побудь до рассвета, — предложила Агафья Степановна. — Часок поспи, я покараулю. А как небо посереет — пойдешь. Днем идти безопаснее, меньше подозрений.
Матрена хотела отказаться — каждая минута жгла пятки, — но тело вдруг налилось свинцом, а голова стала тяжелой. Она прилегла на лавку, закрыла глаза и провалилась в черную яму без снов.
Разбудило ее легкое прикосновение к плечу. Агафья Степановна стояла рядом с кружкой горячего травяного отвара.
— Пей и иди. Рассвет скоро.
Матрена выпила горьковатое питье, поднялась. Тело ныло, ноги гудели, но голова стала ясной. Она поправила мешок и повернулась к старухе.
— Если вернусь...
— Когда вернешься, — поправила та строго. — Не «если», а «когда». Ты это слово забудь. Думай о муже, о детях. Иди и не оглядывайся.
Матрена шагнула за порог. Небо на востоке уже серело, обещая скорый рассвет. Впереди лежала дорога на Червонную — двенадцать верст до станции, где она надеялась обогнать эшелон. А если не получится там — значит, дальше, на юг, вдоль путей. До самого лагеря, если придется.
Она больше не боялась. Страх выгорел за эту ночь, осталась только холодная, упрямая решимость.
Где-то вдалеке, за лесом, послышался паровозный гудок — долгий, надрывный, похожий на стон раненого зверя. Матрена вздрогнула, прибавила шаг.
Эшелон шел. И она должна была его догнать.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: