Глава 2
Машина шла по пустеющим улицам быстро, но без той уверенности, которую Оля всегда чувствовала у опытных водителей. Сначала это было почти незаметно. Чуть резче торможение. Чуть позднее поворот. Чуть дольше остановка перед светофором, хотя вокруг уже почти не было машин. Но чем дальше они отъезжали от ресторана, тем сильнее у Оли нарастало неприятное чувство беспокойства.
Она повернула голову к водителю.
– Всё нормально?
Водитель будто не сразу понял, что вопрос ему.
– А? Да. Всё нормально.
Голос у него был хриплый, как после долгого молчания или бессонной ночи. Он протёр ладонью лицо, быстро, нервно, и снова вцепился в руль. Свет фонарей резал его профиль на куски: лоб, нос, скулу, угол рта. Оля заметила испарину на виске и сильнее выпрямилась.
– Может, откроем окно?
– Откройте, если душно.
Она опустила стекло на пару сантиметров. В салон ворвался влажный воздух, запах реки, тёплого асфальта и ароматной зелени. Обычно ночной Хабаровск её успокаивал. Особенно после шумных вечеров. Но сейчас воздух не спасал.
Телефон завибрировал. Кристина прислала видео с танцпола и подпись: "Королева, ты рано сбежала". Оля машинально посмотрела на экран, но отвечать не стала. Водитель в этот момент странно качнул головой, словно хотел стряхнуть сон.
– Вам точно не плохо? - спросила она уже жёстче.
– Нормально, девушка. Просто смена длинная.
Смена длинная. Оля сжала телефон в руке. Она слишком хорошо знала это взрослое "нормально", за которым уже всё плохо, но человек всё равно тянет, потому что надо, потому что смена, деньги, план, жизнь. Ей захотелось сказать: остановите, я выйду. Но впереди был уже длинный тёмный участок дороги, и до дома, судя по навигатору, оставалось совсем немного.
Иногда беда подбирается именно так. Не как гром среди ясного неба, а как тихая мысль, которую ты не успеваешь додумать до конца.
Они проехали перекрёсток. Потом ещё один. Где-то справа промелькнула круглосуточная аптека, слева - закрытый павильон с яркой вывеской. На панели автомобиля мигнуло уведомление, водитель бросил на него взгляд, и этого короткого движения хватило, чтобы машина ушла чуть в сторону.
– Осторожно! - резко сказала Оля.
Он дёрнул руль назад. Слишком сильно.
Дальше всё произошло в одну страшную секунду, которую потом Оля будет вспоминать отрывками, не понимая, где начало, а где конец.
Сначала визг шин. Потом удар.
Тяжёлый. Глухой. Очень сильный.
Её швырнуло вперёд, ремень впился в грудь и плечо, телефон вылетел из руки, в глазах вспыхнул белый свет. Оля не сразу поняла, что они врезались.
Потом был ещё один звук. Хруст. Скрежет. Что-то сминаемое, лопающееся, ломающееся.
Машину повело боком.
Оля ударилась виском, попыталась вдохнуть, но воздух будто исчез. Несколько секунд она вообще не могла понять, жива ли. Перед глазами плясали осколки света, а в ушах стоял такой звон, словно кто-то изо всей силы бил по металлу рядом с головой.
Она дёрнулась.
Ремень не поддался.
Водитель был неподвижен.
Фонарь снаружи бил в лобовое стекло косым жёлтым светом. Где-то шипело. Пахло бензином. Этот запах Оля почувствовала сразу, безошибочно, всем телом. Резкий, едкий, опасный. А через мгновение появился еще один - сладковатый, страшный запах горящего пластика.
Она повернула голову к водителю.
– Эй! Слышите? Эй!
Он не отвечал. Лицо было странно завалено в сторону, на виске темнело что-то густое. Оля задыхалась от ужаса и дыма, но инстинкт самосохранения ещё держал её в сознании. Она нащупала кнопку ремня, пальцы не слушались. Нажала раз. Ничего. Ещё. И только с третьего раза ремень отстегнулся, резко, с болезненным щелчком.
Машина уже начинала гореть.
Она не увидела пламя сразу. Сначала только почувствовала жар справа, потом вспышку у панели, потом жёлто-оранжевый язык огня, который лизнул приборную доску и тут же пошёл выше. Всё это случилось быстрее, чем можно рассказать.
Оля вскрикнула и дёрнула ручку двери.
Заклинило.
Ещё раз.
Ничего.
Сзади кто-то кричал. Или это кричала она сама. Снаружи появились голоса, бегущие шаги, удары по кузову. Время стало страшно медленным. Она уже кашляла так, что перед глазами темнело. Горло обожгло дымом. Лицо начало печь, сначала будто от сильного жара, а потом боль стала резкой, как нож.
– Откройте! Здесь женщина! - закричал кто-то снаружи.
Оля попыталась закрыть лицо руками, но горячий воздух обжигал пальцы. Волосы у виска опалило так быстро, что она почувствовала резкий, невозможный запах и в ту же секунду поняла: это происходит с ней. Не в кино. В реальной жизни.
Стекло рядом с ней треснуло от удара.
Потом ещё раз.
Её кто-то тянул. Очень грубо. Очень сильно. Она не видела лица спасавшего человека, только рукав тёмной куртки, широкую ладонь и фонарный свет за его плечом. Нога зацепилась за что-то внизу, платье дёрнулось, кожа на щеке горела.
– Аккуратно! Держи её! Быстрее!
Её вытащили из машины в тот момент, когда пламя уже охватывало переднюю часть салона.
Холодный ночной воздух ударил в лицо, но облегчения не принёс. Оля жадно пыталась вдохнуть, кашляла, задыхалась, дрожала всем телом. Она лежала на асфальте, чувствуя под ладонью мелкие камешки и грязь, и не могла понять, почему земля качается.
Кто-то снял с себя куртку и накрыл ей плечи.
– Скорая едет!
– Водитель?
– Там всё...
Дальше фразу она не услышала. Или не захотела услышать.
Она всё же повернула голову. Машина горела уже открыто, с треском. Пламя било вверх, отражалось в тёмных стёклах соседних машин. И на секунду Оле показалось, что это какой-то нелепый сон, в котором нужно просто досчитать до трёх и проснуться в своей постели, в квартире на двадцать пятом этаже, где тихо, чисто и безопасно.
Но лицо болело слишком сильно.
– Девушка, слышите меня? - над ней склонился мужчина в жилете.
Она моргнула.
– Как вас зовут?
– О... Оля.
– Ольга, не закрывайте глаза. Смотрите на меня. Вы меня слышите?
Она кивнула и тут же застонала. Кожа на лице будто стянулась и зажила отдельно от неё, каждое движение отзывалась новой болью. На щеке, на лбу, на подбородке. Она подняла руку, но кто-то мягко перехватил запястье.
– Не трогайте лицо. Не надо.
Лицо.
И только тут до неё дошло.
– Что... что с лицом?
– Сейчас главное, что вы живы, - быстро сказал мужчина.
Сирена скорой помощи ворвалась в ночь очень быстро, но Оле казалось, что прошла целая вечность. Её подняли на носилки, закрепили, свет фонаря сменился белым светом машины, кто-то быстро задавал вопросы, кто-то резал ткань платья, кто-то ставил капельницу, кто-то говорил в рацию.
– Ожоги лица...
– Дыхательные пути под вопросом...
– Давление падает...
– Сознание сохранено...
Слова плыли, цеплялись друг за друга и терялись. Оля пыталась что-то сказать, но губы не слушались. Она почувствовала кислородную маску, холод на руке, жёсткость ремней на носилках. Мир сузился до белого света над головой и боли, которая шла волнами.
И всё же в одну из таких волн она вспомнила мать.
Мама всегда брала трубку с первого гудка. Даже ночью. Даже если спала. Даже если болела сама.
– Позвоните... - выдохнула Оля сквозь маску.
Фельдшер наклонился.
– Кому?
– Маме...
Он уже держал её телефон. Экран был треснут, но работал. Пароль Оля назвала не сразу, язык будто налился свинцом. Потом услышала, как мужчина отходит на шаг и коротко, профессионально, слишком спокойно сообщает:
– Здравствуйте. Это скорая помощь. Ваша дочь попала в ДТП. Мы везём её в больницу...
Оля закрыла глаза.
Нет, не потому что хотела уйти в темноту. Просто сил держать их открытыми больше не было.
Нина Павловна сначала не поняла ни слова. Она села на кровати, прижала телефон к уху и переспросила так тихо, будто боялась спугнуть реальность:
– Какая больница? Что с дочкой? Она жива?
Сергей Михайлович уже включал свет в коридоре. Он не задавал лишних вопросов. Только натянул брюки, схватил ключи, документы, куртку и, увидев лицо жены, понял самое страшное без объяснений.
До больницы они доехали за считаные минуты, хотя потом оба не могли вспомнить дорогу. Нина Павловна всё время шептала:
– Только бы живая. Только бы живая.
А Сергей Михайлович молчал так тяжело, что от этого молчания становилось еще хуже.
В приёмном покое их сразу не пустили. Белые стены, резкий запах лекарств, шаги, каталка, чей-то плач, звонок телефона на посту.
– Мы родители Ольги Самойловой. Нам сказали...
– Подождите, пожалуйста.
Это "подождите" всегда звучит одинаково. Как приговор.
Нина Павловна не села. Ходила по короткому коридору туда-сюда, сжимая сумку обеими руками. Сергей Михайлович стоял у стены и смотрел в одну точку. Потом подошёл врач скорой, что-то коротко объяснил про состояние, про ожоги, про травмы, про то, что дочь жива, но нужна консультация хирурга, возможно, не одна операция, возможно, длительное восстановление.
– Лицо пострадало? - спросил отец.
Врач замялся лишь на секунду.
– Да. Есть серьёзные ожоги.
Нина Павловна закрыла рот ладонью и медленно опустилась на стул.
В ту ночь время в больнице тянулось особенно медленно. Половина четвёртого. Потом без десяти четыре. Потом четыре. За окнами ещё было темно, а внутри уже всё изменилось так, что прежняя жизнь казалась красивым сном.
Наконец к ним вышел мужчина в хирургической шапочке и халате. Высокий, спокойный, с усталым лицом человека, которого выдернули из короткого сна или не отпустили в него совсем. Он снял перчатки на ходу и остановился перед ними.
– Родители Ольги Самойловой?
– Да, - первым ответил Сергей Михайлович.
– Я Илья Аркадьевич Ланской. Пластический и реконструктивный хирург. Ваша дочь в тяжёлом состоянии, но стабильна. Сейчас мы делаем всё возможное для стабилизации её ситуации.
Нина Павловна встала так резко, что едва не пошатнулась.
– Доктор, она будет жить?
– Да. Угроза была серьёзная, но сейчас она жива. Это главное.
Он говорил спокойно. И почему-то именно это дало им силы держать себя в руках прямо там, в коридоре.
– А лицо? - спросила мать почти шёпотом.
Илья Аркадьевич посмотрел на неё долго.
– Повреждения серьёзные. Потребуется несколько этапов лечения. Я не буду сейчас обещать лишнего. Но шансы помочь ей есть. И хорошие.
Нина Павловна заплакала тихо, без звука, как плачут люди, у которых больше нет сил даже на истерику. Сергей Михайлович положил руку ей на плечо, сам при этом не сводя глаз с врача.
– Когда мы сможем её увидеть?
– Не сейчас. Когда её переведут в обычную палату и состояние позволит. Сейчас нельзя.
– Она спрашивала о нас?
– Да. Просила позвонить матери.
Нина Павловна зажмурилась. Только на секунду. Но Илья Аркадьевич это заметил.
– Послушайте меня, - сказал он уже тише. - Сейчас вашей дочери очень нужны будут не красивые слова. Нужны терпение, режим и люди, которые не испугаются долгого пути. Быстро это не закончится.
Сергей Михайлович впервые за всё время задал вопрос:
– Что от нас нужно?
Врач кивнул.
– Быть рядом. Даже когда она не захочет никого видеть.
За дверью отделения кто-то быстро катил тележку. На улице уже начинало светать. Ночь, в которой Оля ехала домой после свадьбы, кончилась. Но началось то, к чему никто из них не был готов.
А в палате интенсивной терапии, ещё под лекарствами и белым светом ламп, Оля на секунду пришла в себя и еле слышно спросила у медсестры:
– Зеркало... здесь есть?
Медсестра Соня наклонилась к ней.
– Нет. И сейчас вам не нужно об этом думать.
Оля слабо шевельнула головой.
– Не давайте...
– Хорошо, - тихо ответила Соня.
И уже проваливаясь обратно в тяжёлый сон, Оля прошептала слова, от которых у молодой медсестры сжалось сердце:
– Если лицо... не хочу, чтобы меня видели.
Следующая глава: