Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 17
Ромка с Васькой, едва мы договорились, быстро, почти бегом направились в сторону умывальников, старательно изображая на лицах серьёзную, деловитую озабоченность – мол, у них там очень важное, неотложное гигиеническое дело: умыться перед сном и старательно почистить зубы на ночь.
Но я-то их, голубчиков, видел насквозь. Едва дойдя до длинной ржавой трубы с рядом латунных кранов, из которых с перебоями капала вода, они синхронно, словно по команде, воровато обернулись через плечо – проверить, не следит ли кто из взрослых, – и тут же, пригнувшись, как заправские диверсанты, метнулись к дощатому забору, что отделял баню от остальной территории лагеря, где и скрылись в густых, почти непролазных зарослях высоченного бурьяна.
Мне, если честно, не оставалось ровным счётом ничего иного, как, проклиная собственную слабохарактерность, тайком последовать за ними. Я шёл, мучительно терзаемый и раздираемый надвое острыми муками совести – с одной стороны, и горячим, волнительным, каким-то незнакомым доселе, тягучим желанием отыскать ту самую пресловутую дырочку и заглянуть в неё хотя бы одним глазком – с другой. Чтобы увидеть… А что, собственно, я надеялся там увидеть, если честно, и сам толком не знал, не мог сформулировать даже для себя. Что-то запретное, тайное, манящее, о чём шепчутся пацаны в раздевалке спортзала или в гараже, но чего я никогда вживую не видел.
Обнаружить бесследно исчезнувших приятелей мне в конце концов удалось лишь по отчётливо примятым, сломанным стеблям высокой травы – они словно указывали путь, как стрелки на карте военных действий. Мои одноклассники прошли здесь, буквально как два тяжёлых танка Т-34, не особо заботясь о маскировке: безжалостно ломая хрупкие ветки, срывая на ходу широкие листья лопухов. Сразу было видно, как сильно и отчаянно они торопились, боясь упустить заветный момент.
Обоих я в итоге обнаружил возле тыльной, глухой стороны бани, скрытой от посторонних глаз. Васька стоял чуть поодаль, в напряжённой позе, вроде как на шухере, на стрёме, и нервно, опасливо посматривал по сторонам, вздрагивая от каждого шороха, а Санжапов тем временем сосредоточенно, с видом заправского взломщика изучал небольшое подслеповатое оконце, заложенное изнутри толстыми, мутными стеклянными блоками – такими же, как в заводских цехах. Смотреть сквозь такое рифлёное стекло было совершенно бесполезно, всё равно что через бутылочное дно, а вот тусклый электрический свет изнутри через него вполне проходил, хотя и не слишком хорошо, рассеиваясь желтоватыми разводами.
Отчётливо было видно, что внутри бани наконец зажёгся свет, послышались звонкие, весёлые, перебивающие друг друга девичьи голоса, а затем – долгожданный плеск воды, набираемой в тазы и вёдра.
– Там они, милые мои, голубушки, – с придыханием прошептал Ромка, хищно шмыгнув носом и вытирая его рукавом. – Теперь от меня, родимые, никуда не денетесь, никуда не спрячетесь. Ну, идите к своему папочке, – и он по-дурацки, сально гыгыкнул в кулак, самодовольно скалясь.
Васька нетерпеливо приблизился к нему вплотную, дыша в затылок, и спросил вороватым, севшим от волнения голосом:
– Ну, куда смотреть-то, показывай давай? Где она, твоя легендарная дырочка?
– Да погоди ты, не части, кому говорят! – нервно, недовольно махнул Санжапов свободной рукой, продолжая лихорадочно ощупывать все стеклоблоки подряд, проверяя каждый стык. – Да где ж ты тут, зараза хитрая... Ай, гадина такая! – он вдруг резко одёрнул ладонь, сунул пораненный палец в рот, смачно сплюнул на землю и снова присосался к ранке, морщась от боли.
– Что там у тебя? – встревоженно спросил Васька, подходя ещё ближе.
– Порезался, кажется, об острый край, – коротко и зло бросил Ромка, разглядывая кровоточащий палец. Но тут же плотоядно осклабился, забыв о боли. – Зато, кажись, дырочку ту заветную нащупал! Вон она, родимая, между вторым и третьим блоком!
– Парни, может, всё-таки не надо нам этого делать, а? – снова предпринял я слабую, неуверенную попытку воззвать к их совести, чувствуя, как дрожит мой голос. – Не по-комсомольски это, не по-человечески, нельзя так с девушками поступать.
Одноклассники синхронно, как по команде, повернули в мою сторону головы, и выражения их лиц были диаметрально противоположными. Васька стыдливо, виновато опустил глаза в землю, словно нашкодивший котёнок, и даже слегка покраснел, а Санжапов, наоборот, зло, неприязненно прищурился, сверкнув глазами из тени.
– А ты мне покажи, где конкретно в уставе комсомола написано, что категорически нельзя смотреть на девчонок в бане? – ехидно, с вызовом спросил он, скрестив руки на груди.
– «Честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни», – без запинки, наизусть процитировал я выдержку из Морального кодекса строителя коммунизма, которому нас учили на собраниях. – Слышал такой пункт? Нравственная чистота. Подглядывание под неё явно не подпадает.
– Слушай сюда, Костик, – отрезал Ромка, как ножом отхватил. – Не хочешь – не смотри, никто тебя силком не тащит. И вообще... – он сделал многозначительную паузу и добавил с ехидной ухмылкой: – Не захотел бы – не пришёл бы сюда за нами. Чего же ты тогда припёрся, а, моралист?
– Вас, дураков, остановить, пока вы глупостей не натворили, – твёрдо сказал я, хотя внутри ощущал, что моя позиция с каждой секундой становится всё более шаткой и лицемерной.
– А ты попробуй, останови, – криво, вызывающе ухмыльнулся Санжапов, делая полшага в мою сторону и поигрывая желваками на скулах. – Ну, давай, чего замер? Боишься?
Я поджал губы, чувствуя, как закипает кровь. Не хватало мне ещё ввязаться в дурацкую драку с ним здесь, за баней, в этих чёртовых колючих зарослях бурьяна. Тогда нас точно услышат девчонки внутри, поднимут крик, сбежится весь лагерь – вот скандалище-то будет, позор на всю школу, на всю оставшуюся жизнь! До окончания десятилетки не отмоемся. Кроме того, мне отчаянно хотелось им обоим помешать, чтобы не позорили девчонок, не унижали их тайное достоинство. Я ведь прекрасно представлял, какие грязные, сальные сплетни Ромка потом станет про них распространять по всем классам, смакуя подробности.
– А ты чего стоишь столбом, Ковалёв? – я повернулся к другу. – Пошли отсюда, сказал, – почти приказным тоном бросил я Ваське, надеясь на его остатки совести.
Тот снова виновато, трусливо отвёл глаза в сторону, не выдержав моего прямого взгляда.
– Костя... ты это... послушай... иди пока в барак, ладно. Я быстро вернусь, одна нога здесь – другая там, – пролепетал он жалобно, запинаясь на каждом слове.
– Эх, ты! – с глубокой, горькой досадой выдохнул я, развернулся и потопал обратно, проклиная на все лады собственную проклятую нерешительность, мягкотелость и неспособность настоять на своём. А что мне было делать, с другой стороны? Правда устроить с ними драку не на жизнь, а на смерть? Разбить нос лучшему другу? Насмерть рассориться с одноклассниками?
Пока я медленно брёл, спотыкаясь о кочки, в моей голове возникла и закрутилась шальная, предательская мысль – пойти и рассказать всё начистоту Леониду Алексеевичу. Но я тут же её отбросил. Нет, это было бы форменной подлостью, стукачеством, которого в нашем классе не прощают. К тому же я ведь сам ушёл оттуда, пока они ещё ничего не успели сделать, ничего не увидели. Чёрт бы побрал эту дурацкую ситуацию! Куда ни кинь – всюду получается клин, в любом раскладе я оказываюсь в дураках.
Стоило мне только осторожно, на цыпочках, оказаться возле того самого угла бани, за которым стоял длинный общий умывальник, как я тут же, повинуясь инстинкту, молниеносно спрятался обратно за дощатую стену. Сердце в груди заколотилось, как бешеное, норовя выпрыгнуть наружу. Оно бухало громко, набатно, отдаваясь молотками в висках. Я до крови кусал нижнюю губу, поскольку внезапно оказался в самом дурацком, самом щекотливом и двусмысленном положении, в каком только можно было себе представить.
Там, возле умывальника, спиной ко мне, безмятежно стояла Света Мережицкая, моя одноклассница. Надо сразу пояснить: Света была девушкой совершенно особенной, ни на кого не похожей. С четырёх лет родители, люди культурные и амбициозные, отдали её на бальные танцы, и эта многолетняя выучка наложила неизгладимый отпечаток на всю её фигуру и манеру двигаться.
За всё время обучения в школе – прости меня, Лена, за эти крамольные мысли! – я не видел девушки с более красивыми, совершенными по форме ногами. Честное слово, не видел. Света даже когда просто ходила по школьному коридору, то не переставляла ноги обыденно, как все остальные смертные, а как-то по-особенному вытягивала носки вперёд, словно скользя по невидимому паркету. Её точёными, стройными ногами можно было любоваться, как настоящим произведением искусства, выставленным в музее.
Как, впрочем, и всей её фигурой – тонкой, изящной, удивительно гармоничной, без единого изъяна. И вот теперь вся эта красота, это совершенство стояло ко мне в профиль, высоко, почти до самого предела, до «дальше запретная зона» задрав подол лёгкого ситцевого платьица, и держала одну ногу под холодной струёй крана, старательно намыливая и моя её, умудряясь при этом балансировать на другой ноге, словно цапля.
У меня во рту мгновенно пересохло от невыносимого внутреннего жара, язык прилип к нёбу, а ладони стали влажными. Я сделал то, чего не имел никакого морального права делать честный комсомолец: подглядывал за ничего не подозревающей Светой, не в силах отвести взгляд, и ловил себя на абсолютно порочной, стыдной мысли, что мне это зрелище жутко, до дрожи в коленках нравилось.
«Конечно, вроде бы ничего особенного, ничего криминального, – пытался я торопливо убедить сам себя, уговаривая, как ребёнка. – Просто тихо стою и смотрю на девушку, которая моет ноги. Это же естественно». Но это был, конечно же, жалкий, трусливый самообман. Ведь я не просто стоял и случайно наблюдал без задней мысли. Целенаправленно, воровато подглядывал из укрытия. То есть делал, по сути, всё то же самое, чем сейчас занимались мои одноклассники там, за баней, только чуть иначе – из-за угла, а не через стеклоблок. «Ну, она ведь одетая, в конце-то концов, – нашёл я последнее, жалкое оправдание. – Она в платье, просто подол приподняла. Это же совсем другое дело».
Света вымыла одну ногу, тщательно ополоснула, сунула её в резиновый сланец и принялась мыть вторую, сменив опорную ногу. Это было действительно красиво, эстетично, грациозно. Даже лучше, чем те классические картины, которые я с замиранием сердца рассматривал в толстенных томах «Большой советской энциклопедии», – там тоже встречались подобные натуры, античные статуи и всё такое. Да и зачем, если разобраться, видеть девушку в одежде Евы, когда богатое воображение дорисует и подскажет всё остальное, все скрытые детали?
То есть я, конечно, мечтал когда-нибудь, в далёком туманном будущем, увидеть что-то загадочное, спрятанное под одеждой, но уж точно не таким низким, шпионским способом, как Васька с Ромкой. Мне, если честно, вполне хватало тех острых, будоражащих впечатлений, когда летом, на городском пляже, я тайком, украдкой посматривал на загорающих и купающихся девушек в раздельных купальниках. Там всё было честно, на виду, без подглядывания.
Света делала все свои процедуры очень неспешно, тщательно, с чувством, никуда не торопясь. Брала с бортика умывальника круглый брусок хозяйственного мыла, старательно тёрла им ногу, а затем проводила длинными, музыкальными пальцами по влажной коже, медленно скользя вверх и вниз, от щиколотки до колена и обратно. Я вдруг услышал, как она мурлычет себе под нос потихоньку какую-то знакомую, красивую песенку.
Мелодия показалась мне смутно знакомой, и память услужливо подсказала название: «Синяя птица». Тут же в голове сами собой поплыли слова, которые я слышал по радио:
«Ты мне не снишься вот уж неделю,
Сны пролетают белой метелью,
Сны пролетают синею птицей,
В облаке тают, как небылицы».
Так, зачарованно слушая тихий, мелодичный напев одноклассницы, я стоял и млел, как последний балбес, наблюдая за этим прекрасным, почти завораживающим зрелищем.
Всё оборвалось в одно-единственное мгновение, грубо и неожиданно. Кто-то сильно, до боли цапнул меня сзади за шиворот рубашки и резко, рывком рванул назад. Я едва не опрокинулся навзничь, теряя равновесие и беспомощно взмахнув руками, но те же самые руки упёрлись мне в спину, не дав с позором рухнуть в мокрую траву.
– Чем это ты здесь таким увлекательным занимаешься, а, Парфёнов? – раздался над ухом ехидный, торжествующий голос.
Ромка Санжапов собственной персоной. Рядом с ним, пряча глаза, переминался с ноги на ногу бледный Васька. Стоят, ухмыляются во весь рот, переглядываются.
– Да я просто... я тут это... мимо проходил и...
Ромка бесцеремонно выглянул из-за угла бани, оценивая обстановку, и его ухмылка стала ещё шире.
– А, ну теперь всё предельно понятно. Подсматривал, значит, за Светкой Мережицкой. То есть нам, значит, нельзя – честь комсомольца, моральный кодекс, нравственная чистота и всё такое прочее, а сам, получается, тихой сапой?..
– Да я просто хотел выйти, но она там уже стояла, понимаешь? Я не специально...
– Ладно-ладно, не оправдывайся, не разводи тут антимонии, – снисходительно, с видом великодушного победителя сказал Санжапов. – Ну, вы тут торчите и дальше, наслаждайтесь, а я пошёл спать, – и он, ничуть не таясь, в открытую вышел из-за угла бани, чем вызвал короткий, испуганный визг ничего не подозревавшей Светы. Та вздрогнула от неожиданности, увидев его наглую физиономию, и резко одёрнула подол.
– Привет, Светик! – весело крикнул ей Ромка, удаляясь в сторону барака и не оборачиваясь.
– Дурак, как напугал! – прозвучало ему в спину возмущённое, но беззлобное.
Мы остались вдвоём с Васькой в тёмных зарослях бурьяна. Меня так и подмывало, так и распирало от жгучего любопытства немедленно спросить о результатах их вылазки – увидели или нет?
– Да не увидели мы ничего интересного, – первым, без расспросов, уловив мой немой вопрос, с ноткой облегчения сказал Васька. – Дырочку ту кто-то законопатил с обратной стороны. Снаружи вроде есть щель, а изнутри, представляешь, тряпка какая-то серая торчит, наглухо всё перекрывает.
Я мысленно, про себя выдохнул с огромным, искренним облегчением – гора с плеч.
– Ромка сказал, что завтра обязательно захватит с собой из барака проволочку подлиннее, чтобы ту тряпку выковырять.
Опять двадцать пять, начинается по новой!
– Но я туда больше не пойду, – поспешил успокоить меня Васька, заметив моё изменившееся лицо. – Ну его на фиг, это гиблое дело. Только нервы трепать.
– Вот это правильное решение, настоящего комсомольца! – искренне обрадовался я и даже хлопнул друга по плечу. Осторожно, стараясь не шуметь, выглянул из-за угла бани. Светы у умывальников уже не было – убежала, напуганная Санжаповым. – Пошли скорее в барак, скоро отбой.
Ковалёв молча кивнул, и мы потопали по тропинке, усталые и взбудораженные.
– А ты правда на Светку пялился всё это время? – вдруг спросил он ехидно, по дороге, толкнув меня локтем в бок. – Вот начнём с сентября учиться, я всё твоей драгоценной Лене расскажу при первом удобном случае. Мол, как ты тут на других заглядывался.
– Только попробуй, – беззлобно пробурчал я в ответ, хотя внутри всё сжалось от одной мысли об этом.
Васька тихо, по-доброму хихикнул. Я же знаю, он на самом деле не такой. Подличать не умеет и не любит, не способен на предательство. Хороший всё-таки друг у меня, надёжный. И ещё лучше, что главную ту подлость он сегодня всё-таки не совершил.
Когда мы наконец подошли к нашему бараку, на старой скрипучей лавочке возле входа уже сидели в ряд несколько пацанов из младших классов. В самой середине, развалившись по-хозяйски, восседал раскрасневшийся Ромка и что-то очень оживлённо, но приглушённо, вполголоса рассказывал остальным. У остальных горели глаза, как угли, – они слушали, затаив дыхание и раскрыв рты.
– Короче, пацаны, заглядываю я аккуратненько в ту самую дырочку... – доносится до меня хвастливый голос, и я начинаю медленно, угрожающе хмуриться. Смотрю сурово, с немым укором на Ваську, требуя объяснений. Тот опять виновато, трусливо отводит глаза в сторону, рассматривая что-то на земле.
Вот же балбесы, честное слово! Всё-таки пялились, несмотря ни на что!