Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 18
Я решительно подошёл к развалившемуся на лавочке Санжапову, посмотрел на него предельно серьёзно, без тени улыбки, и сказал, как мне показалось, суровым, не допускающим отказов голосом:
– Слышь, Роман, пошли-ка, отойдём на пару слов. Разговор есть.
Остальные пацаны, сидевшие вокруг и жадно внимавшие его байкам, тут же оживились, засмеялись, засвистели, предвкушая бесплатное развлечение.
– Ого, глядите, Костик собрался вывести Ромку на серьёзный мужской разговор! Сейчас мордобой будет, ставки делаем!
Санжапов, видя неподдельный, жадный интерес со стороны одноклассников к назревающему конфликту, лениво, с показной небрежностью поднялся с лавочки, расправил свои не слишком широкие, мальчишеские плечи, демонстративно подтянул спадающие штаны и, глядя на меня чуть снизу вверх – он ниже меня почти на полголовы, – с откровенным вызовом в голосе, явно чувствуя своё превосходство (у меня-то опыта уличных драк нет, а у него хоть отбавляй, как у помоечного кота), ответил:
– Ну пошли, коль не шутишь, посмотрим, что ты мне споёшь.
– Костя, может, мне всё-таки пойти с вами? – робко, заискивающе спросил Васька, дёргая меня за рукав. В его голосе слышалась тревога – он явно боялся, что наш разговор превратится в стычку, из которой мне победителем вряд ли выйти. Санжапов хулиган известный, жилистый и юркий, знает, куда бить, чтобы вывести противника из строя.
Я коротко, почти незаметно показал другу жестом: «Останься здесь, не вмешивайся» – и молча, не оборачиваясь, пошёл в сторону площадки с флагштоком, где трепетал на ветру красный флаг. Остановился возле взмывавшей в небо трубы, развернулся. Санжапов стоял напротив меня, засунув руки в карманы, и на его губах играла всё та же наглая, пренебрежительная ухмылка, которая так меня бесила.
– Роман, я тебя по-хорошему, по-дружески очень прошу, – начал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и убедительно. – Прекрати немедленно свои грязные россказни про наших девушек. Ты же понимаешь, что всё это – гнусное враньё от первого до последнего слова. Такое поведение абсолютно недостойно советского комсомольца.
Ромка не спеша, с издевательской медлительностью наклонился, сорвал длинную травинку, сунул её в рот и принялся нагло пожёвывать, глядя на меня насмешливо, с прищуром, словно на забавного жука.
– Слышь, умник, а сам-то ты чего за баней делал, когда мы отошли? Жизни радовался в одно лицо, небось? – и он гаденько, скабрёзно усмехнулся, многозначительно подмигнув и даже показав движением, чем я там, по его мнению, занимался.
– Такими вещами не занимаюсь, в отличие от некоторых, – сухо отрезал я, чувствуя, как начинают гореть щёки и к горлу подкатывает тошнотворный ком.
– Что, совсем не получается у тебя, да? Ну, по пацанской линии? – гыгыкнул Санжапов, бросив быстрый взгляд вниз и явно наслаждаясь моим смущением.
– Роман, давай заканчивай этот балаган, прекращай издеваться над людьми. Иначе мы с тобой очень серьёзно, крупно поссоримся. По-взрослому.
– И чего тогда будет? – с вызовом, прищурившись, спросил он, подаваясь вперёд. – Побежишь Лёне жаловаться, да? Или сразу в райком комсомола жалобку настрочишь?
– Я официально потребую созвать экстренное комсомольское собрание нашего класса, и тебя, уж будь уверен, с позором выбросят из нашей организации, как... вот эту самую травинку, – я резко протянул руку, вырвал стебелёк у него изо рта, заставив его вздрогнуть, и далеко швырнул в темноту.
Санжапов от такой дерзкой неожиданности вытаращил глаза и отступил на полшага.
– И ещё уверен, – продолжил я, развивая наступление, – что твой отец, передовик производства, ударник коммунистического труда, чей большой фотопортрет висит на Доске почёта возле центральной проходной судостроительного завода, где трудится более тридцати лет, этому обстоятельству очень не обрадуется. Мягко говоря. Не позорь родителей, Роман, они достойные люди. Тем более ты ведь на самом деле ничего не видел, мне Васька честно рассказал. Так зачем же врать и выставлять себя героем?
– Только попробуй бате рассказать, – проговорил он.
– А ты меня не вынуждай, – Я прекрасно понимал, насколько эта угроза страшна для моего визави. Санжапов-старший помимо того, что был передовиком, отличался тяжёлым характером. Он не терпел несправедливости и воспитывал сына в строгости. Если узнает, что натворил Ромка, пацану крепко прилетит. Такое уже бывало – ходил Санжапов-младший с фингалом под глазом, но всех убеждал в том, что просто неудачно упал.
– Да я просто... – начал было он, но осёкся.
– И вот ещё что, последнее, – я понизил голос до доверительного шёпота. – Не надо ковырять стеклоблок. Не лезь туда больше. Это унизительно и для тебя, и для девчонок. Оставь эту затею.
Санжапов вдруг, словно сдувшийся воздушный шарик, опустил голову и уставился в землю.
– Ладно, чёрт с тобой, уговорил, – пробормотал он нехотя, ковыряя носком ботинка землю. – Ты в чём-то прав, батя меня точно выдерет, как сидорову козу, если узнает о таком позоре. Но знай, – он вскинул голову, и в его глазах снова мелькнул вызов, – я не потому с тобой соглашусь, что испугался. Просто...
– Всё знаю, Рома, – я мягко положил руку ему на плечо и по-дружески сжал. – У твоей мамы больное сердце, ей категорически нельзя волноваться, а ещё в семье у вас две младшие сестрёнки-близняшки, в первый класс в этом году пошли. Тебе о них заботиться и пример подавать нужно, а не дурью маяться.
Санжапов хмуро, смущённо дёрнул плечом, сбрасывая мою руку, но уже без прежней злости.
– Всё, поговорили... как мёду напились, – высказался он и тихо добавил бранное словцо, которое в приличном переводе на литературный язык означает «ёлки-палки».
Санжапов развернулся и быстрым шагом пошёл к бараку. Он демонстративно, не останавливаясь ни на секунду возле скамейки, где его с нетерпением ждали одноклассники, молча протопал внутрь и скрылся за дверью. Васька, стоявший поодаль, тут же подбежал ко мне, запыхавшись.
– Ну, как всё прошло? Сильно ругались?
– Сложно поговорили, но в целом терпимо, – ответил я, чувствуя, как отпускает внутреннее напряжение. – Кажется, я до него достучался.
Вскоре мы стали укладываться спать, но сон, как назло, не шёл – мысли крутились в голове, перебирая события сумасшедшего дня. Я бесшумно, чтобы никого не разбудить, выбрался из-под полога и вышел на улицу. Часы на руке показывали около трёх часов ночи – глухое, самое тёмное время. Сверчки самозабвенно распевались повсюду, наполняя степную тишину своим бесконечным стрекотом, было очень прохладно, даже, скорее, откровенно холодно – от речки тянуло промозглой сыростью.
– Чего не спится тебе, Парфёнов? – спросил кто-то из густой темноты. Огонёк сигареты на мгновение ярко осветил знакомое лицо, в котором я сразу узнал Лёшку Трушкова. Он сидел на перевёрнутом ведре, закутавшись в одеяло, и курил, глядя в степь.
– Сам не знаю.
– Садись, подымим за компанию.
– Я же не курю, ты знаешь.
– Да знаю. Это так, к слову, для поддержания беседы.
Я сел рядом с одноклассником прямо на холодную, влажную от росы траву, обхватив колени руками. Он неспешно, с каким-то задумчивым наслаждением затягивался, глядя куда-то перед собой в темноту. Несмотря на глухой, поздний час, было не только прохладно, но и удивительно светло. Всё небо, стоило только поднять голову, щедро раскрыло передо мной невероятную, первозданную красоту своего бескрайнего, бездонного простора. Луна висела далеко позади нас, а сверху, от горизонта до горизонта, всё было густо усыпано мириадами светящихся точек – больших и маленьких, ярких и едва заметных.
– Никогда в жизни столько звёзд разом не видел, – восхищённо, почти шёпотом сказал я, боясь спугнуть это волшебство. – В городе такого никогда не бывает, там фонари всё засвечивают.
– Да уж, тут природа совсем другая, – задумчиво ответил Лёшка. Он бросил окурок в ведро с водой, достал из пачки ещё одну сигарету и снова прикурил. Я заметил на белоснежной пачке две крупные латинские буквы – ВТ.
– Хорошие сигареты? – спросил я, кивнув на пачку.
– Болгарские, – коротко пояснил одноклассник. – «БТ» называется, «Булгартабак». Мягкие.
– Дорогие, наверное.
– Да так... – уклончиво прозвучало в ответ. – Но хорошие, душистые. Средней крепости, в горле не дерёт. Вкус приятный, чуть сладковатый. Не чета нашей «Приме».
Я просто кивнул, только чтобы поддержать разговор и не молчать.
– А где ты их берёшь вообще? – машинально спросил я Лёшку.
Он неожиданно поперхнулся дымом. Закашлялся, согнувшись. Прокашлялся, вытирая выступившие слёзы.
– Так это... у отца из кармана свистнул по-тихому, – пробормотал он, не глядя на меня. – Ладно, пора мне, спать охота, – он вдруг нервно смял наполовину докуренную дорогую сигарету, бросил в урну и быстро, почти бегом пошёл в барак, ёжась от холода.
Я посидел ещё немного в одиночестве, подняв голову к звёздам и размышляя о чём-то смутном, тревожном, и тоже отправился спать.
Утром нас бесцеремонно разбудили в половине шестого, но, вопреки ожиданиям, вместо того чтобы привычно посадить на дребезжащий грузовик и отвезти на бахчу, приказали срочно построиться на «центральной площади» возле флагштока. Когда все собрались, в центр круга вышел Леонид Алексеевич. Обычно по утрам он был бодр, энергичен и жизнерадостен, но теперь выглядел непривычно озабоченным, даже мрачным, и его густые брови сошлись на переносице. Но больше всего меня удивило другое: рядом с учителем, заложив руки за спину, стоял самый настоящий милиционер. Судя по погонам на форменной рубашке – старший лейтенант. Вид у него был предельно серьёзный, сосредоточенный и утомлённый.
– Товарищи учащиеся! – заговорил начальник лагеря, и его голос эхом разнёсся над площадью. – Ночью в селе Пятибугры совершено дерзкое преступление. Злоумышленник забрался в помещение Сберкассы, украл 50 тысяч рублей
По площади пронёсся общий удивлённый вздох, словно порыв ветра, и послышались ошеломлённые восклицания: «Ничего себе!», «Вот это да!», «Кошмар какой!», «Пятьдесят тысяч!». Леониду Алексеевичу пришлось поднять руку, призывая к абсолютной тишине, и он продолжил:
– Эти средства предназначались для выплаты заработной платы труженикам колхоза, пенсий и прочих выплат местным жителям. Наше государство, конечно, в беде сельчан не бросит, и на днях они всё получат сполна. Но само это происшествие ложится чёрным, несмываемым пятном на нашу школу и на всех нас.
– А мы-то здесь при чём? – послышался чей-то недоумевающий голос из задних рядов.
– Можно я продолжу? – спросил милиционер, делая шаг вперёд.
Физик молча кивнул и отошёл в сторону, уступая ему место.
– Товарищи учащиеся, – заговорил старший лейтенант, обводя нас цепким взглядом. – Меня зовут Нурлан Ашимович Гаппаров, я старший участковый уполномоченный по данному району. Тут кто-то спросил, при чём здесь вы. Отвечаю прямо и честно. Под подозрением находятся абсолютно все лица, кто находился на территории данного населённого пункта во время совершения преступления. В том числе, как вы понимаете, и вы. Все без исключения.
– Что, и даже Леонид Алексеевич под подозрением? – со смешком спросил кто-то из старших.
По рядам пробежали «хиханьки и хаханьки».
– Нет, у вашего педагога железное алиби, он всю ночь проверял посты, – серьёзно, без тени улыбки ответил старлей. – Поскольку все вы являетесь несовершеннолетними, опрашивать каждого я буду исключительно в присутствии администрации лагеря. Прошу отнестись с пониманием и содействовать следствию.
Участковый уступил место обратно физику.
– Так, слушаем внимательно. Первая и вторая бригады прямо сейчас едут на сбор урожая согласно графику. Третья и четвёртая бригады остаются здесь для беседы с товарищем участковым уполномоченным.
Нам с Васькой сегодня несказанно повезло – мы оба были в первой бригаде. Поэтому, оживлённо обсуждая ночное происшествие, забрались в кузов грузовика и поехали на бахчу. До самого обеда, пока длилась наша изнурительная смена под палящим солнцем, наперебой строили догадки и предполагали, кто бы это мог так баснословно озолотиться в одночасье. Даже пытались представить себе, что конкретно можно купить на такие фантастические деньги – 50 тысяч рублей. Выходило, что это примерно пять новеньких автомашин «Волга ГАЗ-21» или целых восемь «Жигулей»! А уж мебельных гарнитуров, цветных телевизоров и всякого прочего можно было приобрести – просто без счёта, целыми складами.
– А ещё можно двадцать восемь лет вообще ничего не делать! – мечтательно, зажмурившись от восторга, сказал Васька, когда мы ждали грузовик, чтобы ехать обратно в лагерь.
– Как это «ничего не делать»? – не понял я. – С чего вдруг?
– Ну сам посчитай: тратить в месяц по сто пятьдесят рублей, скромно так, без излишеств. Немного, конечно, на шикарную жизнь не разгуляешься. Только ведь можно и помимо этого где-нибудь работать понемножку. Ну, или даже совсем ничего не делать, лежать на печи и плевать в потолок. Целых двадцать восемь лет безбедной жизни! Круто же, а? До самого две тысячи четвёртого года, страшно даже представить!
Мы ещё немного помечтали, рисуя в воображении радужные картины. Притарахтел знакомый «ЗИЛ-130», мы привычно погрузились в кузов.
– А мне вот интересно другое: сколько это чисто физически в купюрах – пятьдесят тысяч? – спросил я всех, когда мы тронулись. – Наверное, целый мешок денег, неподъёмный.
– Ну как тебе сказать, – пожала плечами Юлька Баныкина, поправляя косынку. – Если по одному рублю, то в стандартной банковской пачке всего их сто. Значит, надо пятьсот пачек. А если купюрами по двадцать пять рублей, то... – она задумалась, наморщив лоб.
– ...то всего двадцать пачек, по сто штук банкнот в каждой, на общую сумму две тысячи пятьсот рублей в одной пачке, – подсказала своим глубоким, бархатным голосом Аня Денисенко, которая всегда отличалась математическим складом ума.
Мы вдруг все разом замолчали, пытаясь представить эту гору денег. Таких деньжищ никто из нас в жизни не то что в руках никогда не держал, а видел разве что по телевизору или в кино, в детективных фильмах про бандитов.
– Кто же всё-таки это сделал, как вы думаете? – спросила Катя Евдокимова, Мышка.
– Наверное, какой-то очень смелый и отчаянный человек, – предположила Юлька.
– И при этом жутко глупый, – добавил я, глядя на проплывающие мимо поля.
– Почему это глупый? – удивилась она.
– Потому что за такую кражу посадят надолго, лет на десять, если не больше.
– Это уж точно, – согласилась Баныкина.
Вскоре мы вернулись в лагерь. Вместо нас в грузовик пересели третья и четвёртая бригады, а мы отправились приводить себя в порядок. Надо было искупаться, переодеться, плотно пообедать, а потом у нас по плану – свободное время на отдых. Но сразу после приёма пищи нас попросили разойтись по баракам и стали по одному вызывать на разговор в домик администрации.
По сути, это был самый настоящий допрос. Участковый, который к этому времени уже изрядно вымотался и осунулся, спрашивал каждого одно и то же: не видел ли кто чего странного этой ночью, может, слышал какой подозрительный разговор, не встречал ли незнакомых людей в окрестностях лагеря и тому подобное. Я честно, без утайки рассказал всё, что знал и видел, но лишь когда уже возвращался обратно в барак, меня вдруг словно молнией ударило: вспомнил ночной разговор с Лёшкой Трушковым. Те странные, дорогие болгарские сигареты.
Откуда они у него взялись? Почти рубль им цена в магазине, – я узнал это сегодня днём у Ромки Санжапова, который тоже покуривал, но исключительно дешёвую «Приму» без фильтра. Мне на мгновение остро захотелось развернуться и сообщить об этом участковому, но... я передумал в последний момент. Может, Лёшка и не соврал мне тогда про отца. А я его, получается, под монастырь подведу, испорчу человеку репутацию и жизнь.
«Нет, лучше сначала сам во всём разберусь, – твёрдо решил я, останавливаясь у двери барака. – А там видно будет, что делать дальше». И зашёл внутрь.