Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 16
На следующий день – первый настоящий рабочий день в колхозе с гордым именем «Имени XXI съезда КПСС» – Леонид Алексеевич разбудил нас самолично, без всяких церемоний. Едва серая предрассветная мгла начала таять за единственным окошком барака, он широко, с мужицким размахом распахнул тяжёлую дощатую дверь, впуская внутрь струю промозглого утреннего воздуха, и зычно, по-армейски гаркнул так, что, казалось, задрожали марлевые пологи над койками:
– Подъём, славяне и не только! Вставайте, бездельники, хватит бока отлёживать! Вас ждут великие трудовые дела на благо советского народа!
Мы нехотя, с глубокими, выворачивающими челюсть зевками стали медленно подниматься, с трудом выползая из-под спасительных пологов, словно медведи из берлог после зимней спячки. Эта ночь, надо прямо сказать, прошла тревожно и беспокойно. Несколько наших одноклассников, внезапно вспомнив бурное пионерлагерное детство с его дурацкими традициями, решили устроить «тёмную» и тайком перемазать кое-кому из спящих физиономии зубной пастой – так, ради хохмы.
Сделать это, однако, оказалось куда труднее, чем им представлялось в их буйных фантазиях, поскольку над каждой пружинной кроватью натянут плотный марлевый полог. Его нижние края предусмотрительно подоткнуты под ватный матрас так туго, что и не подденешь, если не хочешь ненароком «жертву» раньше времени разбудить и получить по шее. Тогда как же быть, если так неймётся? А ручонки-то шаловливые у балбесов этих нестерпимо чесались, требовали действия.
Они придумали дьявольский план: взяли у кого-то из старших складной перочинный ножик с костяной ручкой и давай аккуратно прорезать в марлевых пологах небольшие, с кулак шириной, дырки. Аккуратно разрежут, бесшумно просунут руку с зажатым тюбиком зубной пасты, быстро поводят пластиковым носиком по безмятежной физиономии – и к следующему спящему, хихикая в кулак.
Дошла, разумеется, очередь и до моей скромной персоны. Только не знали эти горе-охломоны, что я в незнакомом, чужом месте сплю всегда очень чутко, словно заяц на опушке. Да и решивший меня перемазать оказался, прямо скажем, не семи пядей во лбу. Ножика ему, видимо, не досталось – пожадничали подельники, – так он попробовал тупо разорвать марлю прямо над моей головой голыми руками. Тянул, пыхтел, старался изо всех своих невеликих силёнок, а материя не поддавалась. Только сухие нитки предательски затрещали прямо у меня над головой.
– Ну, и какого лешего тебе от меня надо среди ночи? – спросил я сдавленным, недовольным шёпотом, глядя в темноту на смутную чёрную фигуру, нависшую надо мной, словно призрак.
– Ух ты, ядрёна кочерыжка, вот незадача! – сдавленно выругался неизвестный балбес (я так никогда и не узнал его по голосу). – А ты, Парфёнов, разве не спишь? – задал он крайне глупый, риторический вопрос, от которого мне захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым.
– Как видишь, не сплю, – сухо ответил я.
– Ну… я тогда, наверное, пойду, ладно? Не серчай, – забормотал он, пятясь.
– Катись отсюда колбаской по Малой Спасской, – милостиво разрешил я, и фигура мгновенно растворилась во тьме.
На этом лично для меня инцидент был полностью исчерпан. А вот бедному Ваське, моему незадачливому другу, и ещё троим пацанам пришлось после всеобщей побудки опрометью, под дружный, громогласный, обидный хохот мчаться к умывальникам: их заспанные физиономии напоминали причудливые боевые маски папуасов из журнала «Вокруг света» – все в белых мятных разводах и полосах.
Ах, до чего же сладко холодит кожу студёная водичка в пять часов утра, на самой границе ночи и рассвета! Над почти пересохшим руслом речки стоит густой, молочно-белый туман, на листьях бурьяна – крупная, бриллиантовая роса, и каждый шаг по ней оставляет тёмный влажный след. Воздух здесь, вдали от заводов и машин, свежий, пронзительный и удивительно вкусный – такого в городе не встретишь, хоть объезди все проспекты, – и надышаться им невозможно. Даже хочется каким-то образом научиться упаковывать его в банки, чтобы потом посреди зимы открывать и дышать полной грудью.
Мы возимся под кранами, прыскаем, фыркаем, и ледяные, обжигающие струи пробуждают моментально, смывая без остатка липкие остатки сна. Ахи, охи, бодрое фырканье и притворные стоны слышатся с обеих сторон длинной многажды крашеной трубы. Потом – торопливый завтрак в столовой: горячее парное молоко с пенкой и хрустящее печенье «Юбилейное», и вот уже наш старенький, дребезжащий всеми сочленениями ЗИЛ-130 с уже знакомым лихим водителем снова везёт нас, сонных, но предвкушающих, прямиком на бахчу.
Мы с любопытством озираемся по сторонам, но не видим вокруг, честно говоря, ровным счётом ничего особенного, достойного отдельного упоминания. Село Пятибугры – оно и есть Пятибугры: ничем особенным не примечательное, тихое, пыльное, сонное. В самом центре замечаем небольшой, заросший акациями парк с обязательным белым обелиском воинам, погибшим в Великую Отечественную войну.
Рядом притулился сельсовет с потрепанным красным флагом над крыльцом, потом – кирпичная школа-семилетка, а вдалеке, на пригорке, темнеет купол без креста заброшенной, заколоченной церкви. Мимо нас неспешно прошёл хмурый пастух в брезентовом плаще и провёл небольшое, блеющее стадо овец, и некоторые из наших, вытянув шеи, с откровенным, почти этнографическим интересом пялились на них, как аборигены на диковинных белых людей, приплывших на больших лодках. Мне даже смешно стало до колик: ну, дикие люди, честное слово! Среди этих ротозеев, к моему изумлению, оказался и вездесущий Васька. Когда он вдруг увидел за плетнём самого настоящего одногорбого верблюда, лениво жующего колючку, то аж подпрыгнул на месте от восторга, словно ребёнок:
– Костик! Костик, смотри скорее! Верблюд! Живой, настоящий!
– Где? Где верблюд, показывай! – взволнованно загалдели голоса со всех сторон, и все тыковки в кузове, в панамах и без, словно по команде, дружно устремились в указанном направлении.
Я только головой скептически покачал, изображая бывалого человека. Сам-то видел верблюдов и раньше, было дело. В нашем городском зоопарке. Мне даже посчастливилось на нём покататься по кругу, до сих пор помню это странное ощущение. Ох, как же мне тогда было жутко и волнительно! Очень уж высоко сидеть между этими двумя горбами, и качает, как на корабле в шторм.
Вскоре мы наконец приехали на заветную бахчу. Нам обстоятельно объяснили фронт предстоящих работ, широким жестом показав бескрайнее арбузное поле, уходящее за горизонт. Задача, на первый взгляд, простая, как арифметика для первоклассника: складываем полосатые ягоды в аккуратные пирамиды по нескольку штук, чтобы не раскатились. Затем, когда подъезжает грузовик, выстраиваемся цепочкой и перекладываем арбузы в кузов. И так – до самого вечера, до победного, пока всё поле не очистим до последней ягодки.
Но мы, дети асфальта и каменных джунглей, первым делом кинулись те самые арбузы не методично собирать, а с жадностью лопать, дорвавшись до бесплатного лакомства. Правда, с первого взгляда мне показалось, что они какие-то слишком уж мелкие, недомерки. На колхозном базаре папа, помнится, всегда брал огромные, пузатые, килограммов по десять-пятнадцать, настоящие гиганты, которые едва в авоську помещались, а тут всё больше какие-то недоростки с детский мячик размером...
– Может, они неспелые ещё? – с сомнением в голосе спросил я Ваську, вертя в руках прохладный полосатый шарик.
Тот лишь неопределённо пожал тощими плечами, тоже не зная ответа.
– Ножик перочинный с собой есть? – деловито поинтересовался он у меня.
Я отрицательно помотал головой – не догадался прихватить из дома.
– А, ладно, обойдёмся подручными средствами! – бесшабашно махнул друг рукой и ребром напряжённой ладони, словно заправский каратист, резко бахнул по арбузу. Тот отозвался звонким, сочным треском и распался на две неровные половинки. Ковалёв, ничуть не смущаясь, сунул грязные пальцы в розовую трещину и рванул, окончательно разрывая ягоду напополам. Оказалось, она внутри вполне спелая, красная и сахарная, на вид. Даже хвостик у плодоножки сухой, и на боку, который к земле прилегал, красовалось кремово-жёлтое пятно – все признаки спелости, как говорил папа, налицо.
– И как ты его есть-то теперь собираешься, горе моё? – спросил я с сомнением, глядя на перепачканные землёй руки друга.
– Легко и непринуждённо! – победно усмехнулся Васька, сложил пальцы щепотью, наподобие лодочки, и бесцеремонно сунул их в самую середину арбуза. Выковырял оттуда изрядный кусок сладкой сердцевины, брызнув соком, и отправил прямиком в рот, блаженно улыбаясь и жмурясь, как сытый кот.
– Ну ты и поросёнок, Ковалёв, честное слово, – покачал я головой осуждающе.
– Наплевать и растереть, – беззаботно хихикнул он и продолжил по-дикарски лопать арбуз, чавкая и обливаясь липким соком.
Я тоскливо посмотрел вокруг. Ни ножика, ни какого другого инструмента ни у кого поблизости не наблюдалось. Махнул рукой, решившись, и сделал точь-в-точь, как Васька, разбив свой арбуз. Мой оказался сладким, даже приторным, но только в самой серёдке, вокруг скопления семечек. Чуть дальше от неё, за пределы этой зоны, – и мякоть становилась уже ощутимо пресной, водянистой, словно её разбавили водой. Странный, непонятный сорт.
– Чего вы их жрёте, как саранча? – насмешливо спросил проходящий мимо Алёшка Трушков, поигрывая травинкой. – Они ж кормовые.
– Как это «кормовые»? – не поняли мы оба, застыв с перепачканными лицами.
– Их специально для скотины выращивают, на корм коровам и свиньям. Мне бригадир только что сказал, – невозмутимо пояснил одноклассник. – Так что вы сейчас, выходит, с бурёнками соревнуетесь, кто больше слопает.
– Вот засада, – разочарованно пробормотал я, роняя недоеденную половинку.
Мы брезгливо бросили арбузы прямо на землю, а поскольку мыть руки было решительно нечем – ну, или тащиться аж до общего бидона с водой метров двести по палящему солнцу, – мы по-простому, по-крестьянски сунули липкие, перепачканные пальцы в сухую, горячую землю, кое-как оттёрли их от сладкого сока и, вздохнув, отправились собирать урожай наравне со всеми.
Работа поначалу давалась на удивление легко, даже весело, пока окончательно не взошло солнце и не стало припекать по-настоящему, по-степному, нещадно, до звона в ушах. Пот градом лился с нас ручьями, промокая ленинградки, майки и футболки насквозь до последней нитки, спины с непривычки страшно, невыносимо ломило в пояснице – сказывалась городская, сидячая жизнь за партой.
Но мы с Васькой упрямо, стиснув зубы, шли и шли, склоняясь над каждой ягодой и формируя из полосатых арбузов небольшие, компактные пирамидки – такие, чтобы нижние не раздавило тяжестью. Сложим одну пирамидку, сделаем шагов двадцать, приступим к следующей, и так – до самого горизонта. Когда нестерпимо хотелось пить, разбивали арбуз покрупнее, торопливо вычерпывали пальцами влажную сердцевину, жадно наслаждались и шли дальше, не сбавляя темпа.
К вечеру всё поле наконец заметно опустело. По нему медленно, переваливаясь на ухабах, поехал грузовик с откинутым бортом, и мы, выстроившись длинной, неровной цепочкой, принялись кидать ягоды в кузов, пока все до единой не загрузили. Потом машина уехала, и нам пришлось терпеливо, в изнеможении ждать её возвращения, сидя прямо на земле. И тут с Васькой приключилась досадная, крайне щекотливая ситуация.
– Ты, случайно, не в курсе, где тут... как бы это сказать... удобства? У меня, кажется, от этих арбузов того... неприятность сейчас случится, – с трудом, запинаясь, признался он, избегая смотреть в глаза.
Я удивлённо поднял брови. Но ответить не успел – за меня это сделал вездесущий и насмешливый Трушков, который, казалось, слышал всё на километр вокруг.
– Туалет ему подавай, видите ли! Ха-ха! Да делай, дорогой товарищ, где хочешь, всё сплошное удобрение будет для будущего урожая! – громогласно, ничуть не стесняясь, ответил он, и все наши одноклассники дружно, громко, обидно заржали, тыча в бедного Ковалёва пальцами.
– Ты лучше вон туда иди, где камыши погуще, – посоветовал я покрасневшему до корней волос, сгорающему от стыда Ваське.
Он судорожно кивнул и опрометью помчался к спасительной линии камышей, но на полпути вдруг резко развернулся и бегом обратно, вызвав новый взрыв хохота.
– Костик, у тебя, случаем... туалетной бумаги с собой нет? – жалобно спросил он.
Дружное, гомерическое ржание ребят было ему единогласным ответом. Ковалёв, снова мучительно покраснев, уже без оглядки полетел обратно к камышам.
Вернулся он минут через двадцать, не раньше. Шёл неспешно, размеренной походкой, с видом, полным абсолютного достоинства и невозмутимости, словно английский лорд после чаепития.
– О, смотрите, опростался его величество король Арбузии, – не унимался Трушков, и все опять засмеялись.
Но Ваську теперь это уже нисколько не тревожило и не задевало. Он деловито уселся рядом со мной прямо на тёплую, прогретые солнцем землю.
– Ну, как всё прошло? – тихо спросил я.
– Жидко, – лаконично хмыкнул друг, подбирая точное слово.
– А бумагу-то где взял?
– Лопух использовал. Мягкий, между прочим.
Я только головой покачал. Хорошо, что самому не пришлось этот экстремальный метод испробовать на собственной шкуре. Но кто знает, что ещё ждёт нас впереди в этом степном краю?
Вскоре приехал долгожданный грузовик, нас, измотанных, отвезли обратно в лагерь. Чувствуя себя героями-победителями, мы искупались в бане, наскоро переоделись в чистое, а потом стройными голодными рядами пошли в столовую, откуда доносились умопомрачительные запахи. Суп с фрикадельками, макароны по-флотски с тушёнкой, свежие огурчики-помидорчики, нарезанные крупными дольками, щедро посыпанные свежим лучком, политые подсолнечным маслом и посыпанные крупной баскунчакской солью – просто праздник живота какой-то, а не обычный ужин! Сытые, довольные, отяжелевшие, мы медленно разбрелись по территории лагеря, не зная, чем заняться.