Утро выдалось серое, с низким небом. Хованцев вышел на крыльцо в кожаной куртке, подбитой мехом, и высоких сапогах с кистями. За ним Михеич с объемистой амбарной книгой под мышкой и с лицом приторно-виноватым, какое бывает у управляющих перед ревизией.
- Лошадей! - крикнул барин. - Запрягать в линейку. Две. Я впереди, ты, Михеич, сзади.
- Слушаю-с, Николай Павлович, - поклонился управляющий и добавил вполголоса кучеру Прохору, - Дуй в конюшню да смотри, чтоб лошади были ухожены. Барин нынче с утра хмур.
Поехали. Сначала проехали Верхние Липяги, своё родовое гнездо, барский дом с мезонином, флигель для прислуги, оранжерея полуразрушенная, пруд с карасями. Потом свернули на проселок. Дорога пошла лесом, затем полем. Крестьяне в поле, завидев барина, скидывали шапки, кланялись. Некоторые крестились в спину от греха подальше.
Первая деревня, которую проехали, Горелый Овраг. Всего семь дворов, но недоимок на пятьсот рублей. Хованцев вышел из линейки, оглядел улицу грязную, крытые соломой избы, вросшие в землю по маленькие окошки. Повернулся к управляющему и спросил тихо, но так, что Михеич вздрогнул.
- Почему овин не чинен? Прошлым годом я велел.
- Так, батюшка Николай Павлович, лес не готов был. Плотники, они не поспели по осени-то сделать.
- Розг им, - перебил Хованцев. - Всем плотникам, которые не поспели. Поспевать всегда надо, коли барин приказывает. И старосту сюда.
Староста, мужик лет пятидесяти, в рваном армяке, упал на колени. Хованцев приговорил его к десятку плетей за нерадение и к уплате недоимки в двойном размере. Мужик завыл, но перечить не посмел.
Так проехали еще четыре деревни. Везде одно и тоже. Грязь кругом, запустение, бабы в лаптях, дети в одних рубашонках бегают, несмотря на холод. Хованцев ругался, раздавал плети и приказы. Михеич записывал в книгу, но краем глаза поглядывал на барина, не переменится ли настроение. Уж больно горяч он был сегодня. Будто и не знает, что в деревнях всегда так.
К обеду добрались до Заречья, самой дальней деревни. Деревня бедная, за болотами, туда помещик не часто заглядывал. Там жили в основном бобыли да вдовы. Скотный двор стоял на отшибе, в полуверсте от последней избы.
- Зачем мы сюда, Николай Павлович? - осторожно спросил Михеич. - Тут и брать нечего. Одна худоба.
- Молчать, - бросил барин. - Хочу сам всё видеть.
На скотном дворе встретила их Агаша. Хованцев не ожидал ее тут увидеть, остановился как вкопанный.
Пятнадцать лет назад это была ядреная красавица, белая кожа, коса до пояса, грудь высокая, смех звонкий. Сердце замирало у Николая Павловича, когда он ее видел. Казалось, что нет никого на белом свете милее Агашеньки. Даже Лиза, его Лизонька, первая красавица на всю округу, не задевала так его душу, как эта дворовая девка.
Теперь перед ним стояла старуха. Хотя ей было сейчас-то всего под сорок, а на вид все шестьдесят дашь. Лицо в морщинах, как печеное яблоко. Зубы черные. Руки все в трещинах, ногти сломанные. Оборванная понева, кофта грязная, на ногах онучи. И глаза. Глаза были когда-то васильковыми, а теперь мутные, как вода весной.
Она узнала барина. Сразу. Узнала по его осанке, по тому, как он носит бороду, по запаху дорогого табака. Замерла. Потом упала на колени прямо в навоз.
- Барин, ваше благородие. - прошептала она, не поднимая глаз.
Михеич, ахнув про себя, тотчас начал докладывать:
- Агафья Сидорова, тридцати девяти лет. Крепостная. Муж её, Сидор Хромой, преставился шесть лет назад. Царствие небесное. Злой был, ох, злой. Господи прости, трепал её нещадно. Чем попадя. Она и от барских плетей не раз хаживала. - Михеич осёкся, видя, что Хованцев не перебивает.
- Дети есть? - спросил барин хрипло.
- От мужика ей двое сыновей осталось, от его бабы. Гришка, восемнадцати лет, сейчас на барщине в кузнице. Петруха, пятнадцати, при стаде. А ещё, - Михеич замямлил, - ещё девчонку они прижили, седьмой годок пошел. От покойного мужа, надо полагать.
- Надо полагать? - переспросил Хованцев, и в голосе его была какая-то странная нотка.
- Так точно-с. Сидор её, хоть и бил бывало, но за свою считал.
Агаша молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала, боялась пошевелиться. Вдруг Хованцев сказал негромко:
- Встань.
Она встала.
- Собирайся. Завтра же переезжаешь обратно в Верхние Липяги. При скотном дворе будешь жить. Там теплее, и кормят лучше. Михеич, - он повернулся к управляющему, - выделить ей избу при скотном. Ту, что пустует.
Михеич вытаращил глаза. Та изба, единственное добротное строение при скотном дворе главной усадьбы была припасена для приезжего немецкого скотника, которого ждали со дня на день.. Но перечить не посмел.
- Слушаю-с. А девчонку её? Здесь прикажете оставить и парней ее. Они все вместе здесь живут.
- Все пусть переезжают. Девчонку с матерью оставишь. Пусть привыкает, там потом и останется на скотном дворе. А парням везде работы хватит.
Агаша низко кланялась барину, благодетелю, который решал ее судьбу одним словом. Хоть и было ей страшно, но набралась она смелости, начала просить.
- Батюшка ты наш, Николай Павлович, не прогневайся. Хочу милости твоей просить. Анфиса, старшенькая моя, она там в усадьбе при скотном дворе. Я ее не видела. Как сослали меня в Заречье, так и не видывала ее ни разу. Титешная была еще. Жива она, нет ли. Как бы свидеться мне с ней, коли жива.. А уж если бы жить нам вместе позволил, так век свой за тебя молиться буду.
Хованцев побагровел. Михеич закашлял в кулак. Повисла пауза. Сквозь редкие капли дождя слышно было только хрюканье свиней в соседнем загоне.
- Я сказал, - отрезал барин. - Переезжаешь. А девку твою так и быть, пусть при тебе живёт. Для хозяйства сгодится.
Он резко повернулся и пошел к линейке, не прощаясь. Михеич, семеня за ним, всё понял. Всё, и эту внезапную милость, и Агашины слезы, и Фиску, которая вылитый барин.
- Неспроста всё это, ох неспроста, - думал управляющий, запрыгивая на облучок.
Через два дня Агашу привезли в Верхние Липяги на телеге, устланной соломой. С нею приехали два её парня, Гришка и Петруха. Возле нее, нахохлившись, как воробышек, сидела Грунька. Гришку, угрюмого, с кулаками как кузнечные молоты, сразу определили в кузницу. Петруха, похитрее, огляделся и спросил у проходящей крестьянки.
- А где девку нашу, Фиску, найти?
Анфиса в это время выгребал навоз из стойла. Она не знала, что сегодня что-то переменится. Увидев телегу, она выпрямилась и прищурилась. Про мать ей никто не рассказывал раньше. Росла она при скотном дворе словно сорная трава сама по себе. Хоть и говорили, что мать ее жива, только барин ее в другую деревню за провинности сослал. При этом бабы частенько посмеивались. Да и слухи о том, что мать нагуляла ее от барина, доходили до девчонки. Этих слухов она боялась, ничего от них было ждать хорошего. Одну беду.
Когда Агаша слезла с телеги, Анфиса не узнала её. Да и как она могла ее признать, если не помнила. Стояла, держа вилы в руках, и смотрела холодно, как на чужую. Агаша шагнула к ней. Потом еще шаг.
- Фиска, - сказала мать охрипшим голосом. - Дитятко мое несчастное.
Анфиса вздрогнула. Вилы выпали из рук и со звоном упали на землю. Глаза её, хованцевские, с синевой, расширились. И вдруг она закричала не от радости, нет, от боли, которую носила в себе пятнадцать лет. Бросилась к матери, обхватила её за шею и зарыдала. Грубо, по-мужицки, сотрясаясь всем телом.
- Мама, мама, мама, - твердила она. - А я и не знала, какая ты, не знала, что пахнешь молоком и соломой. - Она захлебнулась слезами и слова все застряли в горле.
Агаша гладила её по волосам, жестким, немытым, спутанным. Гладила и повторяла.
- Прости, прости, Христа ради. Силушки не было. Барин велел. Нельзя ослушаться было. Судьба наша такая.
Заметив людей, толпящихся на скотном дворе, из кухни выглянула Дуняша, горничная, перекрестилась и ушла. На крыльцо вышла было Мария Николаевна. Она увидев картину, как оборванная старая баба обнимает такую же оборванную девку, и замерла. В ее душе что-то перевернулось. Она подумала.
- А ведь если б матушка моя была крепостной, мы бы с Фиской, мы бы с ней… - и не закончила мысль. Ушла в дом, плотно притворив дверь.
А Елизавета Гавриловна, стоя у окна в своей опочивальне, смотрела через мутное стекло на эту встречу. Она не плакала. Только тихо произнесла, ни к кому не обращаясь.
- И за что ты, Господи, нас всех так наказываешь? За какие такие грехи.
Вечером Хованцев за ужином был молчалив. Кушал жареных карасей, не поднимая глаз. Жена и дети сидели с ним за одним столом, впервые за долгое время все вместе, потому что он сам велел. Алексей ковырял вилкой рыбу, поглядывал на отца с недоумением. Маша опустила глаза в тарелку.
- Отец, - вдруг спросил Алексей. - А правда, что вы из Заречья бабу перевезли с детьми?
- Правда, - отрезал Хованцев. - Нужна мне хорошая скотница. Старая немощная уж стала совсем.
- А почему именно эта? - не унимался сын. - Разве мало баб в усадьбе?
Хованцев поднял взгляд. Тяжелый, неподвижный.
- Я тебе, Алексей, докладывать не обязан. Ты здесь не хозяин. Пока я жив, моя воля. А моя воля закон.
Алексей побледнел, хотел возразить, но мать из-под стола коснулась его колена. Он замолчал.
В ту ночь в избе при скотном дворе, где поселили Агашу с детьми, горела лучина. Анфиса сидела на лавке, положив голову на колени матери. Агаша расчесывала её волосы деревянным гребнем, медленно, осторожно.
- Расскажи про батюшку, - попросила Анфиса. - Про настоящего.
Агаша молчала долго. Потом сказала:
- Нет у тебя батюшки, дочка. Есть барин. А барин это не отец. Барин это господь Бог на земле. Только без милости.
И они замолчали. С полатей доносился храп Гришки и сопение Петрухи. На широкой лавке посапывала Грунька. А в барском доме, в спальне, Елизавета Гавриловна опять не спала, смотрела в темноту и думала о своей доле.
Благодарю за донат. Пусть Вселенная будет добра к Вам. Спасибо.