Погода наконец-то выправилась. Май вроде как опомнился, что теплым должен быть, не морозить землю по утрам, а согревать ее.. Солнышко теплее стало. А от этого жизнь крестьянам уже казалась лучше, добрее.
В семье Агаши тоже жизнь потихоньку налаживалась. Только в первые дни Агаша и Фиска работали молча. Не от злости, от непривычки. Пятнадцать лет разлуки не сотрешь одним объятием. Фиска привыкла, что у нее нет матери. Агаша привыкла, что дочь где-то далеко, почти что в ином мире. А тут на тебе, спят на одном топчане, обнявшись, чтоб ненароком не свалиться, утром встают по одному петуху, вместе выгребают навоз, вместе задают корм коровам, доят их.
В первый же вечер Агаша, увидев, как Фиска сидит под коровой на скамеечке, остановила её за руку.
- Не так, дочка. Шире ноги ставь, не сдвигай их близко. Али никто из бвб не научил тебя. Спина меньше уставать будет.
Фиска глянула на мать с вызовом. Она привыкла всё делать по-своему, как умела. Ее и вправду никто ничему не учил. Все сама.. И слушать слова матери о том, как лучше, было совсем непривычно. Но все же послушалась. Поставила ноги шире и усмехнулась. Ведь и вправду так легче сидеть.
- У тебя, гляжу, на всё свой закон.
- У каждой бабы свой закон, - ответила Агаша. - У меня от мужа покойного нажитый, ребром вставленный.
- А он бил тебя? - спросила Фиска тихо.
Агаша помолчала. За окном мычала стельная корова, где-то лаяла собака.
- Бил. Когда не по нему. Он злой был, царствие ему небесное. Но без него бы пропала. Баба без мужика, как без пастуха овца. Любой волк задерет. Или волк в барском мундире.
Фиска поняла, о ком речь. Отвернулась и продолжила доить. Но через минуту спросила, не глядя:
- А ты его жалеешь? Не мужика своего. Барина?
- Господь с тобой,- перекрестилась Агаша. - Он меня сгубил, а потом выгнал, как собаку бездомную. Ладно, что тебя барам на забаву не отдал, да в карты не проиграл. Нет, дочка, я его не жалею. Я его боюсь. И ты бойся. Всегда. Даже когда он ласковый. А ласкового так еще больше бойся. Я вот и сейчас боюсь. С чего он вдруг свел нас всех. Чего задумал.
После этого разговора что-то сдвинулось. Фиска стала чаще смотреть на мать не мельком, а в упор. Разглядывала морщины, седые волосы, кривые пальцы. И думала “Вот из чего я сделана. Из этого молчания. Из этих плетей. Из этой покорности. Из вечного страха”.
Однажды в воскресенье Агаша достала из узелка гребень и зеркальце, единственное богатство, сохранившееся от прежней жизни. Села на завалинку и принялась расчесывать Фискины волосы. Волосы у той были густые, русые с медным отливом как у барина, в его молодость.
- Хороша ты, - вздохнула Агаша. - Родилась бы дворянкой, за графа бы выдали. А так в скотном дворе гнить. Да бояться, как бы какому барскому гостю не приглянулась.
- Не гнить, - огрызнулась Фиска без злобы. - Выживать будем. Ты меня научишь всему, что сама умеешь. А чего не умеешь, так я сама придумаю.
Агаша улыбнулась в первый раз за много лет. Без опаски, без страха, от всего сердца.
Гришка появился на скотном дворе вечером третьего дня. Он был старший, косая сажень в плечах, лицо в оспинах, взгляд исподлобья. Работал он в кузнице при усадьбе. Кузнец его сразу приметил. Михеичу сказал, что возьмет к себе в подмастерья. Знатный кузнец из него получится. Ручищи-то вон, как кувалды. Только барину взгляд парня не поглянулся. Сразу сказал, что за любое неповиновение в рекруты его отправит..
Увидев Фиску, которая чистила хлев, Гришка скрестил руки на груди и сказал матери:
- Лишний рот в избе. Кормить ее придется. А все без толку.
- Она не лишняя, - спокойно ответила Агаша.- Она твоя сестра.
Гришка только рассмеялся. Откуда сестра-то взялась. Агафья так и то ему мачеха. Нету у них одной крови. Да и неизвестно, от кого она нагуляна.
Фиска выпрямилась, сжимая лопату. Глаза её загорелись огнями от обиды..
- А тебе какая разница, от кого? Работаю я не хуже твоего. Вон,- кивнула на кучу навоза, - уже сегодня три телеги выгребла.
Гришка покраснел, сжал кулаки. Агаша встала между ними.
- Будет, - сказала тихо, но так, что оба примолкли. - Гриша, ты старший. Тебе защищать, а не обижать. Фиска, не лезь на рожон. Он брат. Запомни это.
Гришка плюнул и ушел. Но через два дня вернулся на двор, принес из кузницы новый нож для резки корнеплодов, сам выковал.
- Держи, - буркнул, сунул нож Фиске в руки.. — В бабьем деле пригодится.
Фиска взяла нож, взвесила на ладони. Хороший, тяжелый, ручка в кожу обтянута.
- Спасибо, - сказала без улыбки, все еще сердилась на него за злые слова..
Гришка кивнул и ушел, не оборачиваясь. С тех пор они не ссорились. Не то чтобы подружились, скорее, заключили перемирие.
А вот Петруха был совсем иной. Петрухе пятнадцать, он в отца не пошел: не злой, не угрюмый. Видно в мать покойную уродился. Рыжий, с веснушками, уши оттопырены. Работать его поставили при стаде подпаском, но так и норовил он отпроситься в кузницу к брату. Уж больно нравилось ему глядеть, как Гришка раздувает меха.
Фиску он принял сразу. Как увидел, как она корову непокорную укротила просто голосом да рукой, без кнута, так и привязался.
- Фиска, а Фиска, - спросил он ее он в первый же вечер. - А правда люди говорят, что ты из ледяной воды щенков вытащила?
- Правда, - ответила та, не оборачиваясь.
Петруха подпрыгнул от радости. Вон какая сеструха у него смелая.
Так они и стали неразлучны. Петруха помогал Фиске с тяжестями, она учила его, как обращаться с животиной, чтоб та его слушалась.. Он её слушал, впервые в жизни кого-то слушался. И Агаша, глядя на них, шептала про себя: “Слава тебе, Господи, хоть эти двое ладят”.
Младшей, Груньке шел седьмой год. Худая, большеглазая, вся в мать, такая же бойкая с виду, но внутри пугливая. Её, как самую малую, Михеич определил на кухню, при кухарке Марфе, бабе грузной, громогласной, которая не терпела лени.
- Подь сюда, заморыш, встретила Марфа Груньку. - Будешь с девками картошку чистить. Три ведра. К вечеру чтоб было. А коли не поспеете, кормить не буду.
Грунька не плакала. Села на чурбан, возле девок постарше ее, взяла ножик и принялась чистить. С непривычки порезала палец. Прикусила губу, но не завыла. Марфа покосилась, промолчала. Спустя час глянула, дело идет. и Грунька не отступается.
- Толк будет, - буркнула кухарка и протянула ей краюху хлеба с солью. - Ешь.
Грунька так и жила, просыпалась вместе со всеми, таскала воду, чистила овощи, мыла посуду, бегала в погреб за соленьями. По двору шмыгала юркой мышкой, никому не мешала, но и не ластилась ни к кому.
Однажды Фиска, проходя мимо кухни, увидела сестру. Та сидела на крыльце, чистила от сажи чугуны ведерные, а на глазах слезы. Сажа не поддавалась ее маленьким ручкам, в которых силы еще кот наплакал.
Фиска присела рядом и принялась начищать. Молча, не говоря ни слова. Грунька смотрела на нее с изумлением. Скоро все чугуны были вычищены и блестели, как новенькие.
- Запомни, - сказала Фиска, вставая. - Ты не одна. Я рядом. Мать рядом. Петруха тоже. Гришка. Гришка хоть сам по себе, но он не тронет. Если что, кричи. Услышу.
Грунька кивнула головой. Наконец-то осознала девчонка, что она не одна в этом мире. Есть мать, есть сестра и братья, которых она побаивается. Если что, есть кому за нее заступиться..
За жизнью этой семьи Елизавета Гавриловна наблюдала из барского дома. Парни ее не волновали. Она смотрела на девчонок, пробегающих туда-сюда по двору, на Агафью и невольно сравнивала ее с собой. Даже при самой критичной своей оценке, Елизавета видела, что Агафье далеко до нее. Ведь годами они почти ровесницы. А была Агафья уже словно старуха.
Про это и про другие подробности Елизавета выпытала все у Михеича. Тот сперва упирался, боялся, как бы самому себе не навредить, не разгневать барина. Но Елизавета побожилась, что ни словом об этом не обмолвится Николаю Павловичу.
Знать про эту семью Елизавета хотела ради собственного спокойствия, спокойствия за своих детей. Агаша ей теперь точно не соперница. Не позарится Николай Павлович на старуху с лицом, как печеное яблоко. Других смазливых девок кругом полно. Но вот Фиска, они с Машей будто одной матерью рожены, до чего похожи на своего батюшку. От этого и становилось ей страшно. Вдруг да супруг проникнется любовью к своему дитю незаконно рожденному. Вдруг да не побоится людских разговоров, да выделит Фиске долю в наследстве.
Вот уж за благополучие своих детей Елизавета Гавриловна была готова бороться. Она забудет все свое смирение, свою тихость. Она сделает все, чтоб дети ее получили все, что им полагается по праву своего законного рождения. Надо как-то отодвинуть эту Фиску подальше от супруга своего, еще лучше будет, если девка где-то оступится, тогда Николай Павлович разгневается, это уж точно. Только вот придумать надо что-то хитрое, чтоб он ничего не заподозрил заранее.