Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 15
– Товарищи учащиеся, прошу внимания и тишины! – в центр квадратной, тщательно выровненной и утоптанной десятками ног земляной площадки, старательно очищенной от малейших признаков сорной травы, где на высоком, крашенном серебрянкой металлическом флагштоке величаво реет алое государственное знамя, выходит наш учитель физики собственной персоной – Леонид Алексеевич.
Когда вижу его знакомую, чуть сутуловатую фигуру и неизменные очки в толстой роговой оправе на носу, я радостно, едва сдерживая ликующий возглас, толкаю Ваську локтем в тощий бок. Он, поймав мой взгляд, тоже расплывается в довольной, облегчённой улыбке до ушей – все тревоги разом отлегли. А мы-то, честно говоря, готовились к худшему: думали, тут будет командовать какой-нибудь чужой, незнакомый мужик с замашками армейского старшины, начнёт муштровать, гонять строем и покрикивать. А оказалось – наш человек, родная душа, почти что школьный папаша!
Мы смотрим на Леонида Алексеевича сейчас совсем иначе, чем в классе на физике: как на отца родного, счастливые и успокоенные самим фактом его незримого присутствия где-то рядом в этом незнакомом, чужом месте. Он мужик в целом хороший, проверенный годами. То есть, безусловно, строгий – с характерным, порой довольно едким юмором, бывает и жёсток в дисциплинарных вопросах, но всегда, при любых обстоятельствах, справедлив до донышка. Сколько раз нам с Васькой прилетало от его тяжёлой руки по нашим вихрастым макушкам длинной деревянной указкой или такой же линейкой – и не сосчитать! Но всегда, надо честно признать, исключительно по делу, за конкретные косяки, а не из вредности характера.
Физик, откашлявшись, произносит краткую, но энергичную речь – без лишней воды и пафоса, – о том, чем именно нам здесь, в колхозе, предстоит заниматься ближайшие дни. Как жизненно важен этот наш скромный труд для всего агропромышленного комплекса Советского Союза, для выполнения Продовольственной программы, и всё такое прочее в том же духе.
Но нам, если честно, объяснять ничего особенно и не нужно. Сами прекрасно всё понимаем – с самого раннего детства за родителями по колхозам мотаемся, привычные. Потому как не всегда есть возможность пристроить ребёнка бабушкам и дедушкам на время страды, вот и приходится брать с собой на поля, на бахчи, куда отправят. Жаль только, что не в сады отправляют – я бы ни за что не отказался яблоки или сочные груши собирать в плетёные корзины или деревянные ящики, но увы, не судьба. В нашей родной Волгоградской области, с её климатом, в основном выращивают бахчевые – арбузы, дыни, тыквы.
Дело происходит уже вечером, ближе к закату. Солнце медленно, нехотя сползает к горизонту, окрашивая степь в нежные розовато-оранжевые тона. А приехали мы сюда днём, часам к трём, и первым делом заселились – здесь, оказывается, от нашей школы разместили не только девятый, но и десятый классы, параллельно, а хамоватые пензенские укатили в другой лагерь, расположенный на отшибе, подальше от греха
Дощатые бараки, которым предстояло стать для нас на ближайшие парою недель домом, мне сразу, с первого взгляда, категорически не понравились. По сути, самые обыкновенные сараи, приспособленные под временное жильё: длинные, вытянутые метров на двадцать в длину, шириной примерно шесть. Вход предусмотрен только один – с торца, слева от двери сиротливо темнеет единственное подслеповатое оконце, и на этом все удобства заканчиваются.
Поэтому внутри постоянно, круглые сутки, уныло горят тусклые лампочки накаливания под низким потолком, иначе здесь даже ясным солнечным днём будет царить густой, непроглядный полумрак, как в погребе. Перпендикулярно стенам ровными рядами выстроились пружинные койки – настоящие, армейские, с панцирной сеткой и тощими полосатыми матрасами, набитыми чем-то жёстким. Над каждой койкой с потолка свисает марлевый полог, собранный аккуратной гармошкой. «Это чтобы комары ночью не сожрали вас заживо, – пояснил нам какой-то бывалый десятиклассник, проходивший мимо. – Тут их, кровососов, тучи, особенно у реки». Их, десятиклассников, привезли сюда на три дня раньше нас, и они уже успели немного пообвыкнуть, освоиться, обжиться.
Рядом с нашим бараком обнаружился небольшой, приземистый, насквозь прокопчённый домик, из трубы которого вился слабый дымок, – баня, как выяснилось. Справа от неё протянулась длинная железная труба с приваренными к ней через равные промежутки латунными кранами – общий умывальник, где можно почистить зубы и поплескаться в своё удовольствие. А дальше, сразу за ним, мы заметили какие-то зелёные кроны деревьев.
– А там что, за деревьями? – с надеждой спросил Васька.
– Речка, – прозвучало в ответ.
– Ура!!! – завопил Ковалёв, забыв про усталость, и, подпрыгнув на месте, со всех ног помчался в указанную сторону, собираясь немедленно привести себя в порядок после всех дорожных передряг. Надо сказать, после своего эпического полёта из ЗИЛа и основательного купания в пыли он выглядел форменным трубочистом – лица не разглядеть под слоем серой грязи, только белозубая улыбка сияет.
Друг вихрем промчался мимо умывальника, сделал буквально пяток торопливых шагов по протоптанной тропинке и вдруг замер как вкопанный, глядя вперёд с выражением глубокого, вселенского разочарования.
– Ядрёна Матрёна! – вырвалось у него сдавленное, полное трагизма восклицание.
Я поспешил к нему, запыхавшись, и… тоже молча, про себя помянул ту самую легендарную Матрёну, причём несколько раз. Перед нами в вечернем сумраке простиралось широкое, внушительное – метров тридцать в поперечнике, не меньше – русло. Вот если бы всё его до краёв наполнить чистой, прохладной водой, тогда да, конечно. Тогда была бы настоящая, полноценная река, где можно было бы вдоволь купаться, загорать на песчаном берегу и жизни радоваться каждую свободную минуту.
Увы и ах. Русло оказалось практически наглухо пересохшим, лишь кое-где тускло поблёскивали жалкие лужицы, и густо, по пояс заросшим высоченным, колючим бурьяном – чертополохом, полынью и какой-то жёсткой осокой. Лишь далеко внизу, на самом дне этого гигантского корыта, лениво протекал тощий ручей шириной от силы метра в полтора и мелкий, как блюдце.
Мы разочарованно, не сговариваясь, синхронно развернулись на сто восемьдесят градусов и понуро побрели обратно в барак, опустив плечи. Тот самый десятиклассник, который нас разыграл, славно, заливисто поржал над нашей доверчивостью и быстро удалился, пока мы не надумали ему отомстить. Пришлось бедному Ваське вечером идти в баню с тазиком, чтобы и толком помыться, и одежду постирать.
Перед этим мы, правда, успели разложить свои скромные вещи по прикроватным фанерным тумбочкам, а потом плотно, от души пообедали в длинной, пропахшей щами общей столовой. Покормили нас, надо признать, очень даже вкусно и сытно, по-домашнему: на первое – наваристый украинский борщ со сметаной и пампушками, на второе – рассыпчатый рис с гуляшом из говядины и компот из сухофруктов. Наелись мы буквально до отвала, до состояния сонного блаженства, а потом медленно, вразвалочку разбрелись по территории лагеря, осматриваясь.
Собирались было по Пятибуграм пройтись, любопытство разбирало. Интересно же, куда нас судьба-индейка занесла. Мы с Васькой, если честно, далеко за пределы Волгограда никогда особо и не забирались. То есть в Москве, конечно, были – на экскурсии, с классом, но чтобы вот так, по родной области, – разве только в колхоз с родителями, но там ведь ничего, кроме бескрайних полей да пропылённых просёлочных дорог, и не увидишь толком.
Подошли к главным воротам лагеря, а они… наглухо заперты на тяжёлый амбарный замок.
– Куда это вы собрались на ночь глядя, молодые люди? – послышался сбоку знакомый, чуть насмешливый голос Леонида Алексеевича. Он вышел из отдельного домика для руководства, достал сигарету из мятой пачки «Ту-134», неспешно прикурил от спички, прикрывая огонёк ладонью, и глубоко, с видимым наслаждением затянулся.
– Да мы так… просто хотели пройтись по селу, осмотреться на местности, – невинно ответил Васька.
– За пределы лагеря посторонним выходить категорически запрещено, – веско отрезал физик, выпуская струю дыма.
– Почему? – искренне удивился я.
– Во-первых, потому что вы все несовершеннолетние, и я, как начальник лагеря, несу за вас персональную, в том числе уголовную ответственность. Вы сейчас пойдёте чёрт знает куда, набедокурите ещё в незнакомом месте. Мне потом отвечай перед директором и родительским комитетом.
– А во-вторых? – несколько нагловато спросил Васька. Он вообще после той памятной, унизительной стычки с пензенскими был весь как натянутая струна, немного на взводе.
– Во-вторых, местные жители, пятибугорцы, «городских» не слишком-то жалуют, – просто и без экивоков ответил Леонид Алексеевич.
– Почему это? – теперь уже мы удивились оба, хором.
– Я слышал, у вас по дороге конфликт с пензенскими произошёл? – спросил физик вместо прямого ответа, глядя на нас поверх очков.
Мы невольно, словно провинившиеся школьники, опустили глаза в землю.
– Можете не отвечать, мне и так уже доложили о происшествии. Знаете, ребята, я в этой ситуации всецело вас поддерживаю.
Наши взгляды удивлённо устремились на собеседника.
– Наглые они, невоспитанные, распущенные, – сказал он хмуро, бросив окурок. – Другие, что до них приезжали из Пензы, были вполне нормальные, работящие, а эти… – и он смачно, с чувством сплюнул в траву, показав всю глубину своего презрения к хулиганью.
– Вы хотели про пятибугорцев рассказать, – напомнил Васька, деликатно возвращая разговор в прежнее русло.
– Да, верно. В прошлом году, в это же время, приезжал к ним студенческий строительный отряд, коровник возводить. Из Воронежа ребята, крепкие, весёлые. Пять дней отработали от звонка до звонка, а на выходных, в субботу, всей гурьбой пошли на местную дискотеку в сельский клуб. Ну, а местным парням, сам понимаешь, очень не понравилось, что их девушки заинтересовались городскими – образованными, интересными, не чета трактористам. Слово за слово, начались взаимные оскорбления, кончилось массовой дракой.
– А милиция куда смотрела? – поразился я.
– Тут на пять окрестных сёл один-единственный старший участковый, и тот вечно на вызовах, – усмехнулся Леонид Алексеевич. – Пришлось вмешиваться взрослым мужикам, а те, естественно, грудью встали на сторону своих, деревенских. Словом, крепко досталось тем воронежским строителям, накостыляли им по первое число всем скопом. Потом пятибугорцы прислали к нам официальную делегацию, хотя мы к тому злосчастному отряду не имели ровным счётом никакого отношения. Попросили по-хорошему, чтобы наши школьники по селу не гуляли и к местным девушкам не приставали. Во избежание повторения, так сказать.
Мы с Васькой многозначительно переглянулись и невольно улыбнулись. Какие уж тут девушки! У Ковалёва так вообще к ним нет ни малейшего интереса – весь с головой в своей драгоценной химии погряз, формулы наизусть шпарит, а я… я даже к Лене на пушечный выстрел подойти боюсь, куда уж там до незнакомых. Даже после той истории с больницей… вот где моя решительность?
Леонид Алексеевич докурил сигарету до самого фильтра, бросил окурок на землю и тщательно, носком ботинка растёр его в пыль.
– Так, молодёжь, всё, разговоры закончены. В десять часов вечера общий отбой. Марш в барак, живо!
Мы развернулись и покорно потопали, куда было велено. Но что прикажете делать, если спать совершенно не хочется, хоть глаз выколи? Наши одноклассники, разместившиеся в том же бараке, кто во что горазд – развлекаются, коротают вечер. Одни, собравшись в кружок на койках, стали азартно резаться в карты, другие – с грохотом «забивать козла» в домино. Кто-то читал, лёжа на животе, при тусклом, дрожащем свете карманного фонарика, кто-то уже дремал, отвернувшись к стенке, а кто-то бренчал на расстроенной гитаре во дворе, напевая что-то душевное.
К ночи стало заметно, ощутимо прохладнее. Дневная изнуряющая жара резко, словно по команде, пошла на спад, и от пересохшего русла речки наконец потянуло долгожданной спасительной прохладой, пропитанной запахами ночных трав. Мы сходили с Васькой к умывальникам, вволю пополоскались, начищая зубы до скрипа. Как же невыразимо приятно облиться ледяной, обжигающей водой после долгого жаркого дня, смывая с себя дорожную пыль и усталость!
– Вы чего тут торчите, как два тополя на Плющихе? – весело спросил Лёшка Трушков, шагая мимо нас с загорелым торсом и махровым полотенцем, небрежно перекинутым через плечо. – Пошли в баню, пока никого!
– Жарко ведь, запаримся, – возразили мы.
– Да она не шибко-то и топлена, так, слегка. Вода просто тёплая, комфортная. Или вы решили грязными, как поросята, ночевать, людей пугать?
Мы глянули друг на друга критически. А ведь верно, прав Лёшка. Васька, положим, переоделся в чистое, но оба мы до сих пор пыльные, как черти. Гигиена – дело святое.
– Айда, – сказал я, и мы, быстро захватив полотенца и смену чистого белья, пошагали за Трушковым. Искупались как следует, до распаренных, румяных щёк, а после блаженно уселись на грубо сколоченной лавочке около барака, наслаждаясь вечерней прохладой и забытым ощущением чистого, отдохнувшего тела.
– Эх, пивка бы сейчас холодненького, прямо из погреба, – мечтательно, чуть зажмурившись, произнёс Лёшка.
– Не, лучше «Буратино», да со льдом, чтоб горло холодило, – сказал Васька.
– А я бы сейчас от настоящего кваса из бочки не отказался, такого, чтоб в нос шибал.
Помолчали, думая каждый о своём.
Было тихо, необыкновенно сонно и умиротворённо хорошо. Где-то неподалёку, в темноте, всё тот же невидимый гитарист тихо бренчал на струнах и негромко, проникновенно напевал, и слова плыли над лагерем, как ночные мотыльки:
– Милая моя,
Солнышко лесное,
Где, в каких краях
Встретишься со мною?..
– Красивые слова, – оценил я. – Интересно, кто автор?
– Юрий Визбор, – авторитетно ответил Трушков.
– Кто это? – не понял я. Фамилия показалась смутно знакомой, но откуда – не помню.
– Бард. Ну, поэт-песенник. Сам пишет стихи, сам под гитару поёт. Про Грушинский музыкальный фестиваль слышали?
Мы синхронно помотали головами.
– Темнота! Ну, ладно. «Семнадцать мгновений весны», надеюсь, хоть смотрели? – он испытующе посмотрел на нас.
– А то! – обиженно воскликнули мы. Такой фильм пропустить – это же преступление!
– Визбор там Мартина Бормана играл. Как его… партайгеноссе, вот.
– А-а-а, – понимающе, уважительно протянули мы оба.
Я был поражён до глубины души. Думал, тот харизматичный мужчина, который фашиста на экране так убедительно изобразил, – просто талантливый актёр. Оказывается, он ещё и композитор, и поэт, и сам поёт. Универсальный человек!
– Крылья сложили палатки – их кончен полёт,
Крылья расправил искатель разлук – самолёт,
И потихонечку пятится трап от крыла,
Вот уж действительно пропасть меж нами легла…
Мне вдруг до острой, щемящей боли в груди мучительно захотелось увидеть Лену. Прямо сейчас, сию минуту, чтобы она оказалась здесь, рядом, на этой скрипучей лавочке. Сказать ей… Сказать, что я… Что я чувствую к ней то, чего никогда ни к кому не испытывал. Я глубоко, прерывисто вдохнул и медленно выдохнул. Жаль, невыразимо жаль, что она в колхоз не поехала вместе со всеми. Не знаю даже, по какой причине. Может, у неё справка нашлась, как у тех хитрецов, что дома отсиживаются.