Дарья Десса. Авторские рассказы
Голос ключа. Часть 3
Сообщение от отца пришло через три минуты после моего. Я сидела на кухне в бабушкиной квартире – по ощущениям ещё нашей, хотя формально по-прежнему чужой, – и смотрела на экран. Андрей мыл посуду. Варя спала в комнате. Егор смотрел мультики в больших накладных наушниках – мы купили их, потому что в последнее время отец звонил часто, и я не хотела, чтобы сын слышал.
Сообщение было длинным. Папаша недавно открыл для себя возможность отправлять голосовые. Видимо, полюбил звук собственного голоса, и принялся отправлять их, но в тот день почему-то написал. Может быть, решил, что так будет более впечатляюще. Как говорится, что написано пером, то не вырубишь топором.
«Ипотека в пригороде, значит. Ну-ну, доченька. Я думал, вы такие молодцы, самостоятельные. А вы в кабалу на двадцать лет. Поздравляю. Квартира – в лучшем случае двушка в панельке, я нагуглил район. Там в школу через лес тащиться, до поликлиники – автобусом. Детей пожалела? Или тебе плевать, как всегда?»
Я не ответила. Сделала скриншот и отправила психологу Ларисе Михайловне. Она написала через пять минут: «Не разговаривайте с ним. Он не хочет диалога, ему нужен повод снова вас унизить и получить от этого удовольствие». Тоже так подумала. Папаша никогда не нуждался ни в чьих советах, уж тем более в моих. Он был самодостаточным генератором ненависти.
Через час от него пришло ещё одно послание: «И кто теперь будет огород поливать? Мы с матерью одни? Ты о нас подумала? Нет, ты о себе, как всегда. Эгоистка».
Мы поливали этот огород каждое лето восемь лет подряд. Я с ведрами, Андрей с тяпкой, потом с коляской. А теперь я вдруг стала эгоисткой. Меня так и подмывало ответить, но понимала: только этого отец и ждёт, чтобы наговорить в ответ ещё больше гадостей. Андрей подошел, прочитал сообщение через мое плечо. Я чувствовала, как напряглись его плечи.
– Заблокируй его к чёртовой матери, – сказал он тихо.
– Не могу. Мама просила не блокировать, чтобы он не злился еще больше.
– Алиса. Посмотри на меня.
Я выполнила просьбу. Его глаза – серые, с зеленым ободком, были спокойными. Но мне показалось, что муж просто старается скрыть ураган злости внутри себя.
– Твоя мама попросила не злить его. А он готов собственную дочь в который раз облить помоями. Разве тебе психолог не говорила, что ты для отца – расходный материал? Нечто вроде любимой игрушки, которую ему нравится терзать. Мама же твоя своим бездействием ему в этом лишь потакает.
– Она просто боится, – сказала я. – Всегда боялась.
– Я тоже боюсь, – сказал Андрей. – Но не за нее, а за тебя. Сколько можно терпеть эти унижения? Твой папаша – неадекватный на всю голову. Я прошу тебя навсегда перестать с ним общаться. Зачем? Одно расстройство!
Я кивнула мужу, а потом совершила глупость. Не только не заблокировала отца, так ещё и ответила ему: «Папа, мы купили квартиру. Свою. Я рада. Если ты не можешь порадоваться за меня – хотя бы молчи». Это была ошибка. Классическая, дурацкая, от совершения которой меня предупреждала психолог, но я всё равно совершила. Не из-за ослиного упрямства или духа противоречия. Просто потому что мне писал родной отец, и внутри меня до сих пор жила пятилетняя девочка, которая хотела услышать: «Молодец, дочка».
Он ответил через сорок секунд: «Свою? Каким местом вы там хозяева, если оба – созаёмщики?! Ты вообще понимаешь, что квартира ваша только на крошечную часть, а всё остальное принадлежит банку, а не вам? Ха-ха-ха. Как была ты дура нищая, такой и останешься. А муж твой так и будет рядом барахтаться, если ты его, конечно, не выгонишь сама, когда поймешь, какой кусок навоза привела в семью».
Я выключила телефон. Андрей подошёл, обнял меня за плечи, и мы так сидели – молча, в темнеющей кухне, пока Егор не вышел из комнаты и не сказал:
– Мам, а почему ты плачешь?
– Ничего, солнышко. Это аллергия.
Я врала сыну. Почти каждый день. Когда он спрашивал, почему мы не едем к дедушке. Когда видел мое лицо после очередного сообщения. Я превращалась в маму – в ту женщину, которая говорила «всё хорошо», когда на душе кошки скребли. Господи, как я боялась стать ею! И вот теперь, кажется, в нее же и превращалась. Оставалось только, чтобы муж начал на меня орать и распускать руки.
Неделя до Нового года превратилась в кошмар. Правду говорят: один переезд равен двум пожарам. Мы перебирались всей семьей в пригород. Андрей арендовал «Газель» с парой грузчиков. Те старательно работали, аккуратно перетаскивая наши вещи. Глядя на то, как пустеет жилище, я не плакала, потому что страшно злилась на отца, который превратил это милое пространство в поле боя. На себя тоже, потому что не следовало сюда возвращаться, и тогда не пришлось бы опять проходить через унижение. На маму, которая за неделю до переезда позвонила и сказала:
– Ты сегодня ключи от бабушкиной оставишь? Папа сказал, чтобы вы отдали соседке.
– Какие ключи, мама? Мы там живем до тридцатого числа!..
– Алиса, не кипятись. Ладно, только, когда уезжать будете, не забудь ключи.
Я понимала, что это отец её настропалил. Он уже не злился на нас, а был в ярости. В день переезда – тридцатое декабря – прислал очередную порцию. Но теперь писал не только мне и Андрею, а даже создал чат. С дядей Женей, братом мамы. С тетей Верой, своей сестрой. С соседями по даче, с которыми мы когда-то отдыхали. С каким-то дальним родственником из Саратова, которого я видела раз в жизни на похоронах дедушки.
И там, в этом чате, он писал:
«Представляете, моя дочь в ипотеку влезла. В пригороде, в дыре. А у меня есть квартира в центре, трехкомнатная, вся в ремонте. Ей предлагал – не нужна. Гордая. Теперь пусть на помойке живет».
Квартира в центре? Трехкомнатная? Это была бабушкина двушка на первом этаже с окнами на помойку. «Вся в ремонте» – нашем ремонте, который мы с Андреем делали своими руками, а отец даже гвоздя не забил!
Я попала в тот чат случайно – тетя Вера прислала мне скриншоты с вопросом: «Алиса, что происходит? Вы поссорились?»
– Что происходит? – переспросила я вслух, глядя на телефон. – Мой отец объявил мне войну на уничтожение, вот что происходит.
Андрей в этот момент ремонтировал кран на кухне – в новой квартире, в пригороде, где мы еще даже не распаковали посуду. Он посмотрел на меня, потом на телефон.
– Покажи.
Я показала. Он прочитал. Положил разводной ключ на подоконник и произнёс то, что сказал бы любой нормальный человек, если бы речь шла не о его семье:
– Мы подаем на него в суд. За клевету. За угрозы. Я сохраню все скрины.
– Андрей, это мой отец…
– Алиса, он наговорил тебе столько, что это уже ни в какие рамки не вписывается. Настроил против нас половину родни. Твоя мать боится выйти из дома. Это не отец. Абьюзер, у которого есть юридический рычаг – квартира. И он им пользуется.
Я знала, что муж прав. Внутри что-то обрывалось – та самая ниточка, которая все еще связывала меня с детством, с мандаринами на Новый год, с запахом елки и папиными дурацкими шутками. «Папа пошутил», «Папа устал», «Папа не со зла». Сколько можно? Я написала папаше: «Прекрати, пожалуйста. Мы уехали. Ты получил квартиру обратно. Чего ты еще хочешь?»
Он ответил:
«Хочу, чтобы ты поняла, какая ты тварь неблагодарная. И муж твой – тварь. Я вас ненавижу. Обоих. И детей ваших, кстати, тоже. Не смейте приближаться к нашему дому».
«И детей ваших, кстати, тоже». Я читала эту фразу раз десять. Егор. Варя. Мои дети. Его внуки. Он написал про них – «тоже». Вот здесь что-то во мне перемкнуло. Не сломалось – переключилось. Как рычаг в электрощитке: «Вкл/Выкл». Я выключила ту дочь, которая все еще надеялась. И включила мать, которая защищает своё потомство. Сделала скрин. Убрала телефон в карман и пошла собирать новогоднюю елку, потому что скоро праздник, и он всем нужен, ведь мы уже поняли: переезд под Новый год – это отдельный вид безумия.
Мы заехали тридцатого. В квартире было холодно – батареи еле грели, пришлось вызывать сантехника, который пришел только тридцать первого утром, пьяный и злой, но хотя бы воздух спустил.
Дети бегали по пустым комнатам. Варя пыталась залезть в картонную коробку. Егор украшал ёлку – маленькую, искусственную, купленную в торговом центре за девятьсот рублей. Я вешала гирлянду, Андрей собирал шкаф, и в какой-то момент, когда часы пробили девять (наши часы, настенные, которые мы повесили только вчера), я поняла:
– У нас нет шампанского.
– И бокалов, – усмехнулся Андрей.
– У нас вообще ничего нет. Но это наше.
– Это наше, – повторил муж.
Мы чокнулись кружками с горячим чаем. Когда наступила полночь, за окнами загремели редкие петарды. Егор и Варя уснули на диване, накрытые одним покрывалом: так и не дождались боя курантов, устали, наигравшись и набегавшись.
– Кошмар кончился? – спросила я, вдруг вспомнив об отце.
– Должен, – сказал Андрей, поняв, о чем говорю. – Мы съехали. У нас свой угол. Что он может сделать?
Я не ответила. Слишком хорошо знала своего папашу.
Новый год встретили. Первое января. Второе. Сообщения не приходили. Тишина. Звенящая, подозрительная, от которой у меня сводило живот.
– Может, угомонился? – спросила я у Андрея за завтраком. Блины на новой плите, первый раз, тесто чуть пригорело, но мы ели и смеялись.
– Может, – кивнул он. – Но лучше не упоминай.
Пятого января приехала мама. Одна, без отца. С тортом «Наполеон» из дорогой кондитерской и пакетом мандаринов для детей.
– Ой, какие вы молодцы, – сказала она, оглядывая новую квартиру. – Уютно. Прям очень.
– Мама, не ври, – я наливала чай. – Здесь пока не уютно. Здесь пока коробки и стройка.
– Зато своё, – она вздохнула, села на табуретку. – А у нас… теперь тоже стройка.
– Что это значит?
– Папа решил переклеить обои в бабушкиной квартире. Там, где вы жили. Сорвал ваши. Сказал: «Фигня, а не ремонт. Все сделаю по-человечески». Ну, там другая фраза была, грубее гораздо.
Я закрыла глаза. Наши обои. Бежевые, с мелким цветочком. Мы выбирали их три вечера, пересмотрели сто каталогов, Андрей клеил один лист два часа, потому что боялся пузырей. И папа их сорвал. Не потому, что они плохие, а наши.
– Мам, а ты почему не сказала ему, что мы их своими руками клеили?
Она отвела взгляд. Помолчала. Потом сказала – не мне, а в сторону окна, в пригородную серость января:
– А что я скажу? Алиса, он же никогда не слушает.
– Ты пробовала? Ты хоть раз за тридцать лет сказала ему «нет»?
– Не начинай, – она поджала губы. – Я пришла с миром. Хотела внуков увидеть.
Я позвала Егора и Варю. Дети обрадовались бабушке – они ее любили, она была мягкая, теплая, пахла пирогами. Присела на корточки, обняла их обоих, и я увидела на ее глазах слезы.
– Мам, чего ты плачешь?
– Так, – сказала она. – Радостно. Что у вас теперь своя квартира.
Но она плакала не от радости. Я это поняла через неделю.
Двенадцатого января мне позвонила тетя Вера.
– Алиса, доченька, ты как там? – ее голос был какой-то странный, вкрадчивый.
– Нормально, теть Вера. А что?
– Да так… Твой отец звонил вчера. Говорил, что вы с Андреем квартиру бросили, потому что не могли за коммуналку платить. Что убежали оттуда с позором. Это правда?
Я замерла с чайником в руке.
– Что он сказал?
– Сказал, что вы в ипотеку влезли от безысходности, потому что он вас выгнать хотел, а вы не ждали. И что вы мать его старенькую бросили, он теперь один всю квартиру ремонтирует. И что ваши дети… тут я не буду повторять.
– Повторите, – сказала я железным голосом. – Что он сказал про детей?
– Сказал, что они невоспитанные, что вы их не контролируете, и что когда он приходил в гости, они на него матом кричали.
Он врал. Системно, методично, как сажал картошку – ряд за рядом. Каждому родственнику – свою версию. Тете Вере – про детей. Дяде Жене – про деньги. Соседу Николаю – про то, что мы обворовали его, когда съезжали. Единственное, чего не делал – не трогал маму. Она оставалась вне игры.
Хотя нет, он её сильно задевал. Но по-другому.
Мама позвонила в середине января. Рыдала.
– Алиса, он меня ненавидит, – говорила сквозь слезы. – Сказал, что я во всем виновата. Тебя неправильно воспитала. Если бы я была строже, ты бы не вышла замуж за этого… ну, за Андрея.
– Мама, не смей так про моего мужа.
– Я цитирую! Он приходит, смотрит на меня и говорит: «Вот твоя дочь, вот результат. Я бы с такой жить не стал».
– Так уходи от него. Ты что, не можешь? У тебя же есть пенсия, с жильём поможем.
Она замолчала. Тяжело, надрывно задышала в трубку.
– Алиса, я его боюсь. Тридцать лет! Ты думаешь, я не хочу уйти? Он найдет. Пригрозил как-то: «Уйдешь – убью. И Алиску заодно».
– Мама, это угрозы. Надо заявлять.
– Не надо. Ты не знаешь его, каким он может быть!
Я знала. Выросла с ним. Слышала, как кричит и бьет посуду, как швыряет вещи, как однажды – мне было двенадцать – ударил маму так, что у нее пошла кровь из носа, а потом сказал, что «она сама поскользнулась на ровном месте, лапша колченогая». Несмотря на знание, я не могла защитить маму, потому что она не хотела этого сама. Думала, само образуется.