Дарья Десса. Авторские рассказы
Голос ключа. Часть 2
Жизнь текла. Я ушла в декрет, Андрей работал больше обычного. Мы по-прежнему ездили на огород, теперь уже с коляской. Егор спал в тенечке, я носила ведра с водой, а отец всё так же командовал. Но что-то менялось. Он стал чаще молчать и дольше смотреть на Андрея.
Я замечала эти взгляды, и они мне очень не нравились: исподлобья, с прищуром, словно отец видел в Андрее не зятя, не отца своего внука, а врага, который пробрался в дом под видом своего. Супруг старался не замечать. Или делал вид. Он поливал грядки, чинил сломанную калитку, протягивал шланг и молчал. Но я видела, как напрягаются его плечи, когда отец проходит мимо. Как он на секунду задерживает дыхание.
Это было затишье. Злое, тяжелое, как перед грозой. А через полтора года после рождения Егорки грянуло. Я помню тот день в деталях. Суббота. Тридцатиградусная жара. Воздух дрожал над асфальтом, помидорные кусты пахли горько и терпко. Мы приехали поливать. Андрей таскал шланг, я полола. Егор сидел в манеже, грыз погремушку – розового слона, его любимую. Игрушка тихонько дребезжала на каждый его неуклюжий взмах.
Отец вышел. Без майки, потный, с красными глазами. В руке – банка пива.
– Слышь, работничек, – обратился он к Андрею. Голос спокойный, даже слишком.
– Да, Виктор Сергеич? – муж выпрямился, вытирая лоб рукавом.
– Когда вы уже свалите из моей квартиры?
Тишина упала на огород, как бетонная плита. Даже кузнечики замолчали. Я выпустила из рук сорняк и медленно поднялась, чувствуя, как с трудом разгибается затёкшая спина.
– Папа… – начала я.
– Молчать, дрянь! – заорал он так, что проснулся Егор и заплакал. Погремушка выпала из его маленькой руки и покатилась по траве. – Я с ним говорю. Слышишь, ты, компьютерщик? Ты кто? Нищий! Квартиры нет своей! На халяву примазался к моим квадратным метрам! Вон из моей жизни! Вон!
Андрей побледнел, но не двинулся. Стоял, сжимая шланг в опущенной руке, вода капала на сухую землю.
– Виктор Сергеевич, давайте спокойно. Мы же семья. У нас общий внук.
– Какая мы семья? – отец плюнул на землю. Слюна упала рядом с помидорным кустом. – Ты никто! Сдохнешь в какой-нибудь конуре с крысами, понял?
Я схватила Егора на руки. Он плакал, уткнувшись мокрым лицом мне в шею. Мама выбежала из дома, в фартуке, с половником.
– Витя, прекрати, люди же вокруг!
– Пошла вон, тряпка! – гаркнул он на нее даже не взглянув. И добавил, обращаясь уже ко мне: – А ты… ты мне больше не дочь. Слышишь? Будь ты проклята, Алиса.
Он развернулся и ушел в дом. Хлопнул дверью так, что со стены осыпалась штукатурка. Я слышала, как она разбилась о бетонную дорожку – сухой, неприятный треск.
Мама подошла к нам. Глаза мокрые, трясущиеся руки.
– Деточки, вы не слушайте его. Он… это жара. Это нервы.
– Мама, – сказала я. – Он назвал меня проклятой. И дрянью. При сыне и муже.
– Он не со зла, – повторила она как заклинание.
Но я уже знала. Это было то же молчание у плиты. Та же поджатая губа. Те же глаза, которые смотрели в пол, когда отец швырял тарелки. Мама снова выбрала его сторону – не словами, а отсутствием защиты. Тем, что не сказала: «Остановись», не подошла к нему и не ударила и продолжила с ним жить.
Мы не стали оставаться на ужин. Собрали вещи, пакет с помидорами и уехали. Я на ходу запихивала в сумку памперсы, бутылочку, сменный боди для Егора – руки дрожали, молния на сумке заела. Андрей молча закинул все это в багажник. Сынок уже не плакал – он устал и тихо всхлипывал, прижимаясь ко мне.
Муж вел молча. Сцепив челюсти, глядя прямо на дорогу. Я смотрела в окно на убегающие березы и чувствовала, как внутри обрывается что-то важное. Какая-то нить. Последняя.
Егор уснул в детском кресле, мокрый от слез. Щеки красные, кулачки сжаты.
– Что будем делать? – спросила я на выезде из поселка.
– Снимать квартиру, – сказал Андрей. И не вздохнул.
Я разревелась. От обиды и несправедливости, от того, что новый ремонт и итальянская кухня, за которую выплатили рассрочку, останутся там, в квартире, где по документам хозяин – отец. А мы… будем жить на чемоданах. В чужом углу с запахом и мебелью, которые нам не принадлежат и никогда не будут.
– Нет, – сказала сквозь слезы. – Я не смирюсь.
Но смириться на некоторое время пришлось.
***
Съемная квартира находилась в панельной пятиэтажке на окраине. Район назывался «Птицефабрика» – и название это пахло безнадегой. Линолеум пузырился и закручивался на стыках, в углу кухни чернела плесень, унитаз постоянно тек, издавая тонюсенький, издевательский свист. Ночью, когда все затихало, этот звук становился невыносимым – напоминал, где мы оказались. А ещё были соседи, которых мы слышали постоянно и могли сразу догадаться, кто чем из них занимается.
– Добро пожаловать в конуру с крысами, – мрачно пошутил Андрей в первый вечер, разбирая коробки.
– Не смешно.
– Я и не смеюсь.
Я возненавидела эту квартиру с первого вздоха. Но больше ненавидела то, что мы там оказались, а на другую у нас просто не было уже ни сил, ни денег. Встречались, конечно, и более дешёвые варианты. Но либо слишком далеко от работы мужа, либо настолько жуткие, что селиться туда с малышом означало признаться в собственном безумии.
Через два дня после нашего переезда зазвонил телефон. Это был отец, но я упрямо не стала ему отвечать. Отчаявшись дозвониться, он принялся бомбардировать меня сообщениями. Первое же заставило меня скривить лицо от ненависти:
«Ключи от квартиры верни. Она моя по закону».
Чёрт! Мы ведь в самом деле оставили их себе, когда уехали. Чтобы отдать, требовалось отправиться к родителям. Но только не после того, что между нами случилось.
Потом я случайно увидела, когда муж мыл посуду, а телефон лежал на столе, что отец написал и ему тоже, не дождавшись от меня ответа:
«Дешёвка. Скажи спасибо, что целый тогда ушел. Сгниешь в своей конуре, крысеныш».
Андрей, увидев, что я с ужасом смотрю на экран его смартфона, взял его, стер сообщение. Не сказал ни слова. Только мыл тарелку потом с таким ожесточением, что я испугалась – вот-вот она расколется у него в руках и порежет пальцы.
Но отец не унимался.
«Дочь, ты позоришь фамилию. Вернулась бы на коленях, прощения попросила. А с мужем своим иди в…» «Слышишь, Алиса? Будь ты проклята. Я тебя родил, я тебя и прикончу. Словом».
Последнее я прочитала на детской площадке, качая Егорку. Качели были старые, скрипучие. Я сидела, смотрела на них и не понимала: это мой отец? Человек, который учил кататься на велосипеде? Который на Новый год дарил мандарины и ставил «Иронию судьбы»? Который держал меня за руку в зоопарке, когда мне было пять? Смеялся, улыбался и был самым счастливым папочкой на всём белом свете? Куда он подевался? Из какой чёрной ямы выбрался тот монстр, который нам с мужем отправляет такие сообщения?!
Беда была в том, что я понимала: это один и тот же человек. Только всё хорошее в нём закончилось отчего-то. Словно в душу ему попала кислота и всё вытравила. Причина, насколько я могла понять, заключалась не только в алкоголе. В чём-то другом, но как понять?! Да мне этого уже и не хотелось.
Мама позвонила на третий день. Тихим, сдавленным голосом, как будто говорила из-под одеяла:
– Алиса, не зли его. Он придет в себя. Ты же знаешь.
– Мама, он желает мне смерти. Словесно.
– Ну, он же не всерьез. Это от обиды.
– От какой обиды? Это мы обижены! Он выгнал нас из квартиры, где мы сделали ремонт своими руками, понимаешь?
– Алиса, не кричи. Соседи услышат.
Она отрицала факт ссоры. Для мамы ничего не произошло. Был «небольшой разговор», «папа устал», «все образуется». А когда я спросила, зачем она вышла замуж за монстра, мама бросила трубку.
Через час пришло сообщение от отца:
«Мать рыдает. Надеюсь, ты счастлива, тварь неблагодарная»
Я заблокировала его. Впервые в жизни. Но Андрей не так же поступать не стал. Он читал каждое сообщение молча, с каменным лицом, и раз в два дня говорил: «Ничего. Переживем». Произносил это так, будто убеждал себя. А потом пришло то самое.
«Сдохнешь в конуре с крысами, выродок. Не мужик, а мокрица. Жена тебя содержит? Правильно, на большее ты и не способен».
Андрей стоял у окна, держа телефон в опущенной руке. Я подошла, прочитала.
– Милый…
Он повернулся. Глаза его были мокрыми. Я никогда не видела его плачущим. Даже когда у него умерла мать, просто сидел молча три дня и смотрел в стену. А сейчас – слезы текли по щекам, и он их не вытирал.
– Я правда никто? – спросил он. – Скажи честно, Алиса. Он прав?
Я обняла его крепко-крепко и сказала то, что должна была:
– Ты – мой муж. Отец моего ребенка. Ты сделал ремонт, который любой строитель похвалит. Работаешь, любишь нас. А он… просто труп, который еще не понял, что умер.
Мы молчали долго. Егор спал. Из крана капало.
На следующее утро Андрей пошел в полицию. Написал заявление об угрозах. Показал скрины. Следователь – усталая женщина лет сорока вздохнула и сказала:
– Батюшки… Это же ваш отец?
– Тесть, – поправил Андрей.
– Горе-то какое. Ну, заяву примем. Поговорим с гражданином.
Его вызывали, беседовали, грозил пальчиком участковый дядя Ваня, который знал их еще по пьянкам в девяностых.
Отец затих. Не писал три недели. А потом прислал одно слово:
«Проехали»
Без извинений. Без признания.
И вот тут – сейчас я это понимаю совершенно отчетливо – наступил момент, когда нужно было действовать. Продавать ту квартиру, не оглядываясь. Собирать деньги, добавлять ипотеку, брать что угодно, хоть бытовку на колесах, но не возвращаться в адрес с названием «бабушкино наследство».
Но я не смогла. Потому что ремонт. Стены, которые шпаклевала ночами, пока малыш спал, а Андрей был в смене. Потолок, который красила валиком, капая себе на голову. Кухня, которую мы выбирали три месяца – ездили по разным салонам, сравнивали фасады, спорили о цвете. Фикус, который вырос до потолка – помню, как мы купили его маленьким отростком в цветочном магазине, и он был такой хрупкий, что боялись ставить на сквозняк. Это была моя первая в жизни настоящая, не съемная квартира, где мы хотели жить долго и счастливо.
– Я хочу вернуться, – сказала я Андрею через месяц молчания отца.
Он долго молчал. Потом спросил:
– Папаша твой будет снова писать.
– Заблокируем.
– Он будет приходить.
– Не пустим.
– Алиса… – Андрей вздохнул, потер переносицу. – У тебя нет права на эту квартиру. Совсем. Ты понимаешь? Он в любой момент может подать в суд и выселить нас. За один день.
– Не подаст, – сказала уверенно. – Я его дочь. И Егор – внук. Бабушка хотела, чтобы квартира была моей. Он не посмеет.
О, какая же я была дура!..
Мы вернулись. Открыли дверь – всё стояло на своих местах. Фикус выжил – соседка поливала, мы попросили её перед отъездом, дав дубликат ключей. Ламинат не вздулся – Андрей постелил его хорошо, на совесть. Кухня сияла, как в день установки.
– Здравствуй, дом, – сказала я шепотом.
Егор, который уже ходил, побежал по коридору, хлопая босыми пятками по теплому полу. Андрей поставил чемодан и улыбнулся.
– Ладно, – сказал он. – Попробуем.
Отец узнал о нашем возвращении от соседей. Видимо, поговорил с мамой. Она потом позвонила мне, и сказала виновато, голосом человека, делающим что-то запрещенное:
– Он сказал: «Пусть живут. Мне начхать. Но чтобы не отсвечивали».
– А ты? – спросила я.
– А что я?
– Ты сказала ему, что это наша квартира, а не его?
– Алиса, не начинай. Хоть так.
«Хоть так». Коронная фраза. Она говорила ее всегда, когда нужно было проглотить обиду, сделать вид, что ничего не случилось, и жить дальше.
Мы прожили еще почти два года. Родился второй малыша – дочка Варя. Егор говорил «мама», «папа», и «баба» и «деда» – последнее слово я просила его не произносить, но оно все равно вырывалось, потому что мама иногда приезжала к нам навестить внуков.
Я ходила к психологу. Дорогому, но хорошему. Звали ее Лариса Михайловна, она сидела в кресле, пила ромашковый чай и говорила:
– Алиса, вы не обязана их любить. Вы обязаны защитить своих детей.
– Я пытаюсь.
– Нет, вы пытаетесь угодить отцу. Это разные вещи.
Я даже инициировала семейную терапию. Предложила родителям прийти. Сказала, что всё оплачу сама, они смогут прийти в любой удобный день. Мама замялась. Он усмехнулся и сказал в трубку:
– Ты, доча, своих психологов имей в виду. А нам не надо. У нас всё нормально.
«Нормально» – это когда тесть называет твоего мужа омерзительными словами? Когда желает смерти собственной дочери? Когда мать плачет по ночам? Я поняла, что папа не прошибаем. Он – стена. Не из бетона – из какой-то черной, ледяной материи, которая не пропускает ни любовь, ни логику, ни жалость.
Но мы жили, стиснув зубы, в этой квартире, которая – я всё отчетливее чувствовала – перестала быть моей. Она превратилась в поле битвы. Каждый угол напоминал: «Ты здесь чужая. Хозяин может прийти и все забрать».
Мне она осточертела. Я перестала мыть окна и улыбаться. Фикус заболел чем-то и засох, не стала покупать новый. Просто выбросила заросшее растение вместе с горшком на помойку, и место на подоконнике осталось пустым. Как внутри меня.
– Что с тобой? – спросил Андрей.
– Я хочу свалить. Куда угодно.
– Денег нет. Цены растут.
– Я знаю.
Мы начали искать. Риелторы, объявления, ипотечные калькуляторы. В нашем городе – областном центре с заводом и университетом – цены на жилье росли как на дрожжах. То, что стоило три миллиона в прошлом году, сейчас продавалось за пять. Зарплаты не поспевали. Мы смотрели студии, «бабушкины убитые хрущевки» в отдаленных районах, даже аварийное жилье – то, где трещины на стенах и запах газа в подъезде. Ничего.
А потом – о, чудо! – нашли. Двухкомнатную квартиру в пригороде. Не новостройку, но и не развалюху. С ремонтом «под ключ» – никаким, по нашим меркам, но жить можно. С коммуникациями, с детской площадкой во дворе, с парковкой для машины.
– Берем? – спросил Андрей, когда мы вышли от риелтора. В руках у него был договор задатка.
– Берем, – сказала я. – В ипотеку. На двадцать лет. Пусть хоть какой.
Я не сказала отцу. Зачем? Чтобы услышать: «Ипотека? Ты нищая? В моей квартире было лучше»?
Но мама узнала – она всегда узнавала, потому что я, глупая, надеялась, что когда-нибудь она обрадуется за меня.
– Алиса, – зашептала она по телефону, – ты должна сказать папе. Если не дети проболтаются – а они промолчать не смогут, малыши ведь, он узнает от других. Будет хуже.
– Мама, мне наплевать, что он скажет.
– Алиса, пожалуйста. Скажи сама. Хорошо? По-человечески.
Я сказала. Написала смс: «Папа, мы купили квартиру. В ипотеку. В пригороде. Переезжаем под Новый год». Ответ пришел через три минуты. Это был новый виток. Не просто жести. Новый виток персонального ада.