Дарья Десса. Авторские рассказы
Голос ключа. Часть 4
Прошел февраль, март. Мы обустраивались. Сделали ремонт в детской, купили стиральную машину в кредит, но теперь уже не страшно. Андрей получил повышение. Я вышла на работу на полставки, пока Варя в саду. Всё это время сообщения от отца продолжались. Только теперь не мне, а родственникам и друзьям семьи. Тем, кто меня знал с пеленок.
«Алиса себе новый шкаф купила, а родителям даже хлеба не купит». «Они там в пригороде якобы счастливы, а на самом деле муж пьет, я знаю». «Дети у них странные, Варька вообще не говорит в полтора года – это от недостатка внимания». Это была не клевета, а почти искусство. Он ткал паутину. Каждый новый виток делал меня в глазах окружающих все более чудовищной, его укреплял в образе вечного страдальца, у которого дочь – Иуда.
Мама сдавалась первой. Она переставала со мной разговаривать на три дня, потом звонила и плакала:
– Отец сказал, что если я буду с тобой общаться, он выставит меня на улицу без ничего.
– Не может, мама. Квартира – совместно нажитое.
– Алиса, ты наивная. Он может всё. Уже подал какие-то бумаги, я не поняла.
Я положила трубку и позвонила юристу. Тот сказал: «Без очного заявления ничего не сделать. Ваша мать должна сама прийти и сказать, что ее запугивают. Пока она этого не сделает, вы бессильны».
Да, именно так я себя чувствовала: оставалось лишь наблюдать, как родной отец разрушает остатки своей семьи. А что мне надо было? Бросить мужа и детей и рвануть спасать маму? Может, я так бы и поступила, если бы она согласилась принять помощь. Но вместо этого, как всегда, моя родительница была абсолютно инертна.
В апреле я пошла к психиатру. Не к психологу, а к психиатру, потому что перестала спать. Ложилась в два, вставала в пять, а между этими часами чаще всего лежала с открытыми глазами и вела внутренние диалоги с отцом.
– Ты не имел права.
– Имел. Квартира моя.
– Ты не имел права так с мамой.
– А она не имела права рожать такую дрянь.
– Я не дрянь.
– А кто, по-твоему? Ты украла у меня лучшие годы.
Врач – молодой парень с бородкой, похожий на студента – выписал мне антидепрессанты. Сказал: «Хронический посттравматический стресс, спровоцированный длительным нахождением в токсичной среде. Алиса, вам нужно прекратить любое общение с отцом. Полностью. Через юриста, через суд, через что угодно. Иначе вы сломаетесь».
Я не сломалась, а держалась. Но каждый вечер, когда дети засыпали, садилась на кухне и смотрела на телефон. Сообщений больше не было – отца заблокировала после нового года, Андрей тоже. Но знала, что он пишет другим людям. Мама пересказывала. Тетя Вера пересылала скрины. Родитель мой не успокоился, просто перенаправил поток ненависти в другое русло.
В мае случилось то, чего я боялась больше всего. Мама не выдержала и попала в больницу см с гипертоническим кризом. Давление 220 на 120. Врачи сказали – на грани инсульта. Причина? Стресс. Хронический. Многолетний. Я приехала её навестить. Мама лежала в палате на четвертом этаже, серая, с капельницей, с темными кругами под глазами. Увидела меня и заплакала.
– Алиса, я больше не могу, – прошептала она. – Он каждый день, каждую ночь встает, ходит по квартире, бормочет. Говорит, что проклянет и меня, и тебя. Что мы с тобой заодно. Что я тебя покрываю. А я… не покрываю, просто хочу, чтобы он замолчал.
Я взяла её за холодную, тонкую, с вздутыми венами руку.
– Мама, уходи от него. Сегодня же. Я заберу тебя. Мы поставим раскладушку в детской. Ты будешь жить с нами.
Она долго посмотрела на меня.
– Не могу, – ответила.
– Почему?
– Потому что он сказал, что если уйду, он найдет нас и убьет всех. Меня. Тебя. Андрея. Детей.
– Мама, это не слова, а угрозы убийством. Я иду в полицию.
– Не ходи, – она заплакала громче, на всю палату. Соседки зашевелились, зашуршали простынями. – Не ходи, Алиса, он же мой муж и отец твой. Нельзя, чтобы он сел. Что люди скажут?
– Люди скажут «наконец-то», – сказала я жестко, но… в полицию не пошла, потому что мама умоляла. Лежала с капельницей, и если бы я подала заявление без её согласия, она бы этого не пережила. Я вышла из больницы в майский вечер, села в машину и разревелась.
– Господи, – сказала вслух. – Я так страшно устала!
Это были не просто слова, а настоящий диагноз – хроническая усталость от борьбы с человеком, который не хочет мира, и семейная война для него – единственный способ доказать, что он существует.
Я приехала домой. Андрей сидел на кухне, пил чай. Дети уже спали.
– Как мама?
– Плохо. Он довел ее почти до инсульта.
– Алиса… – муж отставил кружку. – Мы должны что-то решать. Вместе. Прямо сейчас.
– Что решать? У нас нет денег на адвоката, который потянет дело против такого… монстра. У нас есть только мы, ипотека и два ребенка, которые никогда не увидят нормального дедушку.
– У нас есть мы, – повторил он. – Этого достаточно.
Я хотела верить, но внутри жила черная, липкая уверенность, которая с каждым днем разрасталась, как плесень на стене: «Это никогда не закончится». Он будет писать, звонить, настраивать родственников, давить на маму, а она –давить на меня. А потом, когда её не станет –умрет раньше времени из-за него, я это знала, – он придет к нам с угрозами или даже, например, с ножом. Главное – не остановится. Ненависть – это единственное, что питает его личность.
Я лежала ночью, смотрела в потолок и вела очередной внутренний диалог.
– Папа, почему ты меня не любишь?
– Я тебя люблю. Просто ты не такая, как надо.
– А какая надо?
– Послушная. Без этого… без твоего Андрея. Без квартиры. Без свободы.
– А если я стану послушной? Если разведусь, приползу на коленях?
– Поздно. Ты уже родила от него. Ты навсегда чужая.
Я закрыла глаза. Антидепрессанты не работали. Или работали, но я не чувствовала. За стенкой тихо дышали мои малыши. Они не знали, что их мама каждую ночь разговаривает с призраком человека, который мог стать для них близким родным, а превратился в проклятие на двух ногах.
***
Лето пришло внезапно. Как будто кто-то повернул ручку температуры на полную мощность, и пригородная пыль, прогретый асфальт, запах скошенной травы ворвались в нашу жизнь через открытые окна. Воздух сделался плотным и тягучим, как кисель, а солнце, казалось, застыло в зените, не желая уступать место вечерней прохладе. В такие моменты хочется просто выключить телефон, врубить вентилятор на полную, задернуть шторы и повалиться в сон.
Я сидела на балконе и чувствовала себя счастливой, потому что никто не звонил в два часа ночи и не писал гадости. Тишина вокруг была блаженной – ни вибраций мобильника, ни внезапных уведомлений, от которых в груди всё сжимается. Мы жили, не боясь услышать внезапный звонок в дверь или настойчивый стук. Никто не ломился к нам с криками, не тряс ручку, проверяя, надежен ли замок.
Но полного счастья достичь было нереально, поскольку мама умирала. Не физически. Пока нет. Просто таяла. Каждый раз, когда я приезжала к ней – тайком, пока отца не было дома, – она становилась всё меньше. Буквально. Плечи сутулились, лицо серело, голос превращался в шорох, словно сухие листья пересыпались из ладони в ладонь. Она не жаловалась, не плакала – просто выцветала, как старая фотография на солнце.
– Как ты? – спрашивала я, ставя на стол пакет с продуктами. Всегда их привозила, ведь отец, когда уходил, то и все деньги уносил с собой, оставляя маму без копейки денег. Боялся, что она станет нам помогать. В холодильнике у неё часто стояла только банка солёных огурцов да наполовину пустая кастрюля с остывшим супом, который она разогревала по три дня.
– Ничего, – отвечала мама. – Держусь.
– Ты держишься уже тридцать лет. Может, хватит? – В моём голосе звучала не злость, а какая-то вязкая, безнадёжная горечь.
– Алиса, не начинай. Он вчера был… спокойный. Мы даже чай пили вместе.
Чай. Она говорила о нём, как о подвиге. О том, что муж не орал на нее за ужином – как о награде. Ну что можно поделать с человеком, который сдался и даже не помышляет о бунте? Даже слова против сказать боится – язык, словно парализованный, отказывается выговаривать правду.
Словно придумав свой ответ на мои мысли, в июне отец перешел к новой тактике – начал приходить. Не к нам, к соседям. Пригород, где мы купили квартиру, являлся, по сути, небольшим поселком, выросшим когда-то вокруг лакокрасочного завода. Только предприятия того уже не было. Дома остались: на две-три семьи, все друг друга знают, все всё про всех рассказывают, шепчутся у подъездов, занавески дёргают.
Отец нашел через знакомых знакомого, который жил через два дома от нас, и начал наносить визиты. Заходил запросто, с бутылкой дешёвого коньяка или без ничего, просто так – посидеть, пожаловаться на неблагодарных детей.
– Алиса, – сказала мне соседка снизу, тетя Галя, когда я выходила с мусором. На её лице застыло выражение тревожного любопытства. – А к вам тут батюшка приходил, спрашивал.
– Какой батюшка? – не поняла я.
– Ну, мужчина пожилой. Сказал, что он ваш отец. Говорил, что вы с мужем его выгнали, квартиру отобрали, детей не показываете. Просил, чтобы мы за вами присмотрели, если что. Спрашивал, не слышно ли из вашей квартиры криков, не плачут ли ребятишки по ночам.
Я замерла с мусорным пакетом в руке. Внутри, от груди к животу, разливался холод.
– Тетя Галя, он врет. Это он нас выгнал. У нас нет его квартиры. Мы взяли ипотеку. Сами, без чьей-либо помощи, каждую копейку считаем.
– Ой, милая, да понимаю. Я таких мужиков знаю, – вздохнула соседка, но в её глазах всё равно мелькнуло сомнение – та капелька, что уже упала в колодец со сплетнями. – Но ты осторожнее. Он говорил, что будет жаловаться в опеку. Что вы детей не кормите, избиваете даже. Вон как наплёл – страшно слушать.
В опеку. Он собирался жаловаться в опеку! Я зашла в подъезд, прислонилась к стене и сползла по ней вниз. Грязный бетонный пол холодил сквозь тонкие джинсы, но мне было всё равно. Сидела некоторое время, уткнувшись лицом в колени, и дрожала мелкой, противной дрожью, которую невозможно остановить, даже если сильно сжать челюсти. Он использовал всё. Квартиру, которую мы отвоевали с боем. Родственников, которые предпочли не вмешиваться. Друзей, которые постепенно отдалились. Маму, которую добивал каждый день. Теперь – органы опеки. Детей собрался у нас отнять.
– Ты псих, – прошептала я в пустоту подъезда, и эхо глухо ударилось в обшарпанные стены. – Ты просто конченый псих!
Но таковым его не признавал никто. Для участкового он был «сложный пенсионер» – очередная бытовая жалоба, которую можно списать в архив. Для родственников – «обиженный отец», который, мол, «сам не свой от разлуки с внуками». Для мамы – «муж, который устал». Никто не видел того, что видела я. Сообщения по ночам – строчки, от которых хочется выбросить телефон в окно. Его бешеный взгляд, когда он тихим, почти ласковым голосом произносил в наш адрес страшные вещи.
Андрей пришел с работы, увидел меня в удручённом состоянии – бледную, с красными глазами, сидящую на кухне за пустым столом, ничего не спросил. Просто сел рядом. Мы пробыли в тишине несколько минут. Я слышала его дыхание, ровное и спокойное, и постепенно моя дрожь утихала, как волны после шторма.
– Отец принялся ходить к нашим соседям, – сказала я наконец, поднимая голову. Голос сел, как будто накричалась вволю. – Говорит, что мы детей не кормим, и он пойдет жаловаться в опеку.
– Пусть идет, – Андрей говорил спокойно, но я видела, как сжал кулаки. – Ничего не докажет, только сам опозорится. Придут, посмотрят – дети сытые, ухоженные, квартира чистая. У него же нет никаких доказательств.
– Он настроит всех против нас. Мы тут чужие. Они его слышат, верят, потому что он старше и говорит так убедительно.
– Мы не чужие. Мы живем здесь. Платим налоги и ипотеку. Это наше жилье, Алиса. У нас есть ключи, прописка, права. Никто не выгонит нас на основании пустых слов обиженного старика.
Я подняла голову и посмотрела на мужа. Свет из кухни падал на его лицо, подчёркивая морщинки у глаз – следствие бессонных ночей и вечного напряжения. Мужчина, которого мой отец назвал «никем», смотрел на меня с нежностью – той тихой, негромкой, которая не требует громких слов.
– Люблю тебя, – сказала я, и эти слова прозвучали почти шёпотом, потому что говорить громче не было сил.
– Знаю, – ответил он. – И я тебя.
В опеку папаша в итоге не пошел. Я потом узнала – через маму, – что передумал в последний момент. То ли побоялся, что докопаются до его собственных угроз, которыми он полон как погреб, то ли просто понял, что это слишком явная ложь даже для него. Но не успокоился. Просто сменил мишень.