Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 14
– Да ладно вам, пацаны, вы чего такие нервные, шуток не понимаете? – вскидывает грязные ладони, будто сдаваясь в плен, рыжий. – Уж и пошутить нельзя, ей-богу. Слышь, мелкий, не дуйся, а то лопнешь от злости, как воздушный шарик. Или обделаешься со страху, ха-ха!
– Ха-ха-ха! – дружный, оскорбительный ржач иногородних приводит к совершенно неожиданному, взрывному результату. Настолько стремительному, что я просто физически не успеваю среагировать и остановить друга. Будь Ковалёв крупный, то и медлительный соответственно. Он же маленький и юркий, как… даже не знаю, с каким животным сравнить. На котёнка-подростка похож, такой же чахлый и взъерошенный.
Василий порывисто вскидывает лохматую голову и бросает рыжему прямо в лицо:
– Да пошёл ты, козёл вонючий!
В кузове повисает пауза, который бы позавидовал какой-нибудь очень опытный актёр. Помнится, я однажды смотрел телеспектакль, где одну из главных ролей играла Народная артистка СССР Копельсон-Дворжецкая. Так вот она – непревзойденный мастер таких пауз. Я мгновенно, холодея внутри, понимаю: Ковалёв перегнул палку, переступил невидимую черту. Как теперь быть, как выкручиваться из этой дурацкой ситуации? Наши напряжённо смотрят на него, на чужаков, переводя взгляды.
– Ой, мамочки, что сейчас будет... – слышу чей-то приглушённый, сдавленный голос. Оно и понятно: соотношение явно не в нашу пользу. Мы моложе и не настолько физически крепко развиты, как эти пензенские парни. Им скоро в армию, и почти все как на подбор: жилистые, с мощными руками, – сказалась тяжелая работа на ниве советского агропрома. Мы же тяжелее своих ранцев ничего в руках не держали. Короче говоря, общая мысль посетила всех: сейчас нам придёт кирдык.
В следующее мгновение рыжий молниеносно, словно пантера, вскакивает со скрипучей скамейки и делает стремительный, яростный рывок к Ваське. Хватает его обеими ручищами за грудки и с силой тянет на себя, вставая. Ленинградка жалобно трещит в его крепких пальцах. Ковалёв лёгкий, как пушинка, – меньше полста кило живого веса вместе с кедами, – и его с места сдувает, словно одуванчик под порывом ветра.
Он даже вскрикнуть толком не успевает, как оказывается в цепких, безжалостных руках крепких пензенских парней. Те, недолго думая, хватают его за разные части тела – за руки, за ноги, за шиворот, – и начинают раскачивать. Я с ужасом, словно в замедленной съёмке, вижу, как друга приподнимают над скамейкой... и вот уже Васька летит, беспомощно барахтаясь в воздухе, за борт кузова, прямо на дорогу.
– Сто-о-о-о-ой!!! – не своим голосом ору, изо всех сил барабаня кулаками по горячей жестяной крыше кузова, в надежде, что водитель услышит.
Грузовик резко, с визгом тормозов останавливается, и нас всех по инерции швыряет вперёд, словно кегли. Я первым успеваю вскочить на ноги, лихорадочно пробираюсь через образовавшуюся кучу-малу из тел, перепрыгиваю через чьи-то ноги, и, не дожидаясь, пока откинут задний борт, кубарем скатываюсь наружу, больно ударившись локтем. Бегу, задыхаясь, к Ваське. Он лежит в густом облаке серой, удушливой пыли на земле и издаёт какие-то странные, пугающие звуки – не то стонет, не то плачет. Мне в первый момент отчаянно, до дрожи в коленях кажется – это стоны невыносимой боли. С такой-то высоты, да на полном ходу! Убился, не иначе! Переломал себе руки-ноги, останется инвалидом на всю оставшуюся жизнь! Что я скажу его бабушке с дедушкой?!
Подбегаю, кашляя и задыхаясь, падаю на колени прямо в горячую дорожную взвесь, хватаю Васю за плечи и медленно, стараясь не навредить, переворачиваю.
– Васька! Васька! Как ты?! – спрашиваю его, лихорадочно оглядывая и ощупывая, и вдруг вижу, что друг мой плачет. Вот что это были за странные, пугающие звуки! Он медленно, с трудом садится на землю, и его худые, острые плечи сотрясаются от рыданий. Слёзы льются по грязному, как у шахтёра из угольного забоя, лицу, оставляя на серой маске чистые, светлые дорожки. Солёные капли шлёпаются на порванную ленинградку, на штаны, превращаясь в маленькие мутные лужицы.
– Вась, ты как? Ты цел? – спрашиваю уже значительно спокойнее, переводя дух. – Что у тебя болит? Говори немедленно!
– Ни-че-го у меня не болит, – с трудом произносит он сквозь рыдания, запинаясь. Потом шатко встаёт, отряхивается (хотя это бесполезно, его бы лучше целиком засунуть в стиральную машинку с вертикальной загрузкой), делает несколько неуверенных шагов к обочине и устало, измождённо опускается прямо на пожухлую траву. Я вижу, как наши одноклассники гурьбой бегут к нам от грузовика.
– Эй! Что там у вас случилось! – тревожно кричит издалека водитель, выскочивший из кабины.
– Пацан упал, выпал из кузова! – звучит ему в ответ.
– Живой?! – его голос становится по-настоящему тревожным, срывающимся на фальцет. Ещё бы! Ему, можно сказать, целый класс детей доверили перевозить, а тут такое серьёзное чрезвычайное происшествие. Подсудное дело, между прочим, могут и срок влепить за халатность при перевозке несовершеннолетних.
– Да живой, вроде, – отвечает кто-то из наших не слишком уверенно.
– Вась, ну ты чего, а? – это Лёшка Трушков подошёл, присел на корточки рядом, участливо осматривает Ковалёва. – Пойдём в машину.
Он продолжает плакать, уткнувшись лицом в колени.
– Как он там? – по хрипловатому голосу узнаю рыжего. Пензенские ни один не соизволил выйти из кузова и подойти. Испугались, гады такие!
– Твоими молитвами! – резко, с вызовом бросаю в ответ. Так и тянет добавить короткое «козёл» или ещё какое покрепче словцо, но сейчас усугублять и без того взрывоопасную ситуацию ни к чему. Хватит с нас одного летуна. А то, не ровен час, вся эта ватага на меня набросится. Тогда наши точно встанут стеной, и образуется потасовка. Кому оно надо?
Больше чужаки с расспросами не пристают. Сидят молча, насупившись, трезвеют на глазах и откровенно волнуются за свою шкуру. Им за такую дикую, безобразную выходку грозит серьёзное, далеко идущее наказание – могут и в милицию сдать, и из комсомола исключить (хотя мне сдаётся, ни один из них вступать в ВЛКСМ не пожелал, а некоторым даже пионерский галстук носить не доверили ввиду отвратительного поведения). «Чует кошка, чьё мясо съела», – думаю я про себя злорадно и язвительно.
Посидев немного и так и не захотев отвечать на наши участливые вопросы, Васька вдруг решительно встаёт, отряхивается. Разворачивается на сто восемьдесят градусов и, чуть заметно прихрамывая на правую ногу, начинает медленно уходить в обратную сторону – туда, откуда мы приехали. Все смотрят на него в полном, абсолютном недоумении. Молча шагает, не проронив ни слова. Вот десять метров одолел, вот двадцать, тридцать – фигура становится всё меньше.
– Куда это он собрался? – озадаченно спрашивает Трушков, приложив ладонь козырьком ко лбу.
Я только пожимаю плечами. Вещи его в машине остались, в рюкзаке. В самом деле, куда?
– Ждите здесь, – коротко бросаю пацанам и срываюсь бегом за Васькой.
Догоняю, хватаю его за руку, но он резко вырывается, дёргает плечом и упрямо топает дальше, в пыльную неизвестность.
– Васёк, хорош дурить, кончай спектакль! Ты куда собрался на ночь глядя?
– Домой, – упрямо отвечает он, не оборачиваясь.
– Какой, на фиг, домой, ты о чём вообще?! – возмущаюсь я, всплёскивая руками. – Туда больше сотни километров по степи, а у тебя с собой ни еды, ни воды, ни копейки денег! Ты просто не дойдёшь!
– Дойду как-нибудь. Не впервой.
– Вот же дурень упрямый, спасу нет! И что значит это твоё «не впервой»? Ты никогда дальше школы никуда не ходил, умник! Разве только пешком на Мамаев курган забирался. А ну, быстро пошли обратно к машине!
– Нет, не хочу!
– Это всё из-за тех балбесов пензенских, что ли? Да брось ты, не бери в голову! Они даже с нами в одном лагере жить не будут, у них отдельный барак в другом месте.
– Козлы они.
– Правильно мыслишь, на все сто. Безрогие. Особенно этот, рыжий. Полный моральный урод. Так неужели из-за такого ничтожества ты готов себе жизнь портить и репутацию? Он-то сейчас приедет, пожрёт, физиономию умоет и спать ляжет. А ты вместо него будешь страдать здесь на жаре, без еды и воды. Ну, и кому от этого станет лучше?
– Это как это «портить»? – не понял он, задержав шаг. Вот же какой! Я столько ему всего сказал умного, а он всего лишь за одно слово уцепился!
– А вот так! Молча! Думаешь, Тамара Борисовна Жаркова что о тебе подумает, когда узнает, как ты малодушно ушёл, сбежал, бросил отряд?
– И что же?
– Дезертиром назовёт перед всем строем, вот что! Бросил своих боевых товарищей в трудную минуту.
– Это вам, что ли, трудно? – недоверчиво переспрашивает он. – Да они надо мной всю дорогу издевались и… – Васька неожиданно снова всхлипывает, утирая лицо грязной тыльной стороной ладони, из-за чего окончательно превращается в чумазого трубочиста.
– Дружище, хватит уже, возьми себя в руки. Ну недоумки они, ну и что теперь? Так будь выше этого, ты же комсомолец, в конце концов, а не кисейная барышня!
– Я пока только кандидат в члены ВЛКСМ, – уточняет он.
– Тем более! Если в райкоме узнают, что ты удрал с поля боя, тебя не то что не примут – с позором выгонят. Представляешь, какой это будет позор на всю школу, на всю оставшуюся жизнь?
Ковалёв резко разворачивается и решительным шагом направляется обратно к машине.
– Вот и молодец, давно бы так! – поддерживаю друга и думаю о том, лишь бы он на какое-нибудь новое замечание в свой адрес с кулаками на того рыжего не набросился. Ведь в этом случае ох как может пострадать…
Но когда мы уже почти оказываемся рядом с ЗИЛом, он... продолжает идти дальше, не сбавляя хода.
– Я с ними в одном кузове не поеду, – бросает через плечо.
– Васька, чтоб тебя! – мне уже отчаянно хочется наплевать на свой железный принцип не материться и выдать всё, что я о нём думаю. – А ну, быстро в кузов, кому сказал!
– Чего это ты раскомандовался, Парфёнов? – хмуро спрашивает он, останавливаясь.
ЗИЛ позади нас завёл мотор, чихнул сизым выхлопом и медленно, на черепашьей скорости потащился следом.
– Эй, пацаны, вам топать ещё километров двадцать, не меньше! – доносится приглушённый голос водителя.
– Слыхал, что человек говорит? Всё, баста. Хватит. Или я тебя сейчас здесь одного оставлю, или пошли обратно вместе. Вместе от этих балбесов отобьёмся, если что. Мы коллектив, одна команда, понял? А они – толпа разношёрстная, сброд. Хулиганьё, одним словом. Если надо будет, самих выкинем из машины к чёртовой бабушке, мало не покажется! – я раздухарился не на шутку, и Ваське это явно понравилось.
Мы примирительно помахали руками, ЗИЛ остановился, и мы забрались обратно в кузов под пристальными взглядами пензенских.
– Слышь, мелкий... – начал было опять рыжий, приподнимаясь.
Я резко обернулся к нему и выставил кулак навстречу наглой, конопатой физии:
– Слышь, ты! – он от такой неожиданной дерзости аж покраснел весь, побагровел. – Прекрати докапываться до моего друга. Мы тут все один класс, а вас в разы меньше. Будете борзеть и дальше – пешком до дома пойдёте, по пыли, как миленькие!
Остальные наши тоже уставились злобно, с вызовом на чужаков.
– Ладно, ладно, пацаны, расслабьте булки, – чуть насмешливо, но уже с серьёзными, опасливыми глазами ответил их заводила, отводя взгляд.
Дальше едем спокойно, без происшествий.