Дымка жалобно скулила. Не лаяла, именно скулила, тонко и протяжно, как маленький ребенок, которому некому пожаловаться.
Виктор натянул куртку и вышел на крыльцо. Было часов семь утра, суббота, октябрь. Казанка еще спала, ни машин, ни голосов, только дым из трубы у соседей тянулся в серое небо, и пахло прелой листвой. Дымка стояла у калитки, вытянувшись вперед, и смотрела в сторону оврага.
– Ну? – усмехнулся Виктор. – Чего тебе?
Собака обернулась, коротко тявкнула и снова уставилась на лес.
Дымка прибилась к нему полгода назад, через неделю после того, как он потерял мать. Виктор тогда вернулся домой, сел на крыльцо и долго сидел, не зная, что теперь делать с этим домом, с этой кухней, где еще стояли мамины банки с вареньем.
А утром на крыльце лежала собака, серая, среднего размера, с коротким обрубком вместо хвоста, вся в грязных колтунах.
Не боялась, не скулила, просто лежала и смотрела, как будто давно его знала.
Виктор собак никогда не заводил. Нелли, бывшая жена, их терпеть не могла, от шерсти чихала, от запаха морщилась, а от лая у нее начиналась мигрень. С Нелли они прожили восемнадцать лет и разошлись тихо, без скандала, как расходятся люди, которым просто нечего больше друг другу сказать.
Виктор говорил тихо, ходил тихо, жил тихо. Контролер ОТК на стрелочном заводе – двадцать лет на одном месте. Работа такая, смотришь, проверяешь, молчишь. Как будто вся жизнь – сплошной ОТК.
Последнюю неделю Дымка вела себя странно. Убегала за овраг, возвращалась к вечеру грязная, с репьями в шерсти и с каким-то диким, возбужденным блеском в глазах. Виктор ругался, мыл ей лапы в тазу на крыльце, а она вырывалась и снова бежала к калитке.
И вот теперь стоит и скулит.
– Ладно, – Виктор застегнул куртку. – Пойдем. Покажешь, что ты там нашла.
Он сам не понял, почему пошел. Суббота, делать нечего, на заводе пересменка, в доме прибрано, в супермаркете на повороте к мосту он вчера купил хлеб и кефир. Можно было сесть на кухне, включить радио и слушать, как ведущая бодрым голосом рассказывает о погоде. Можно было лечь обратно. Но Дымка скулила так, что не пойти было нельзя.
Они перешли овраг по тропинке, которую Виктор знал с детства. За оврагом начинался сосновый бор, за ним – смешанный лес, куда местные ходили за грибами. Отец тоже ходил. Каждую осень, с корзиной, с ножом в чехле на поясе и со своей собакой Белкой.
Виктор стиснул зубы и прибавил шаг.
Отца он не вспоминал уже лет двадцать. Не то чтобы запрещал себе, просто выдавил его из памяти, да и все. Антон Семенович Колотов, штукатур, сорок два года, ушел за грибами за Карачарово и не вернулся. Это было в девяносто четвертом.
Виктору тогда стукнуло двенадцать. Мать подала заявление, участковый пожал плечами – время такое, люди пропадают. Искали три дня, потом перестали.
Соседки шептались у колонки:
– Бросил. К другой ушел, не иначе.
Мать не плакала. Во всяком случае, при Викторе. Собрала отцовы вещи в мешок, отнесла на чердак и больше о нем не говорила. Только один раз, через неделю после того, как отец ушел, тихо молвила:
– Собака вернулась.
Белка пришла сама, худая, грязная, с раненой лапой. Пришла и легла у крыльца. Мать молча поставила перед ней миску с едой. Собака понюхала, но есть не стала. А чуть придя в себя, забеспокоилась. Скулила, выла, снова тянула в лес. Виктор еще подумал тогда, что надо бы пойти с ней, но мать не пустила его. И сама не пошла…
Виктор тогда решил для себя, что отец – предатель. Бросил мать, бросил его, двенадцатилетнего, ушел и не оглянулся. И больше думать о нем незачем.
Решил и держался этого тридцать лет.
***
Дымка бежала впереди. Не петляла, не принюхивалась, шла прямо, как по делу. Виктор за ней еле поспевал. Тропинка кончилась быстро, дальше начался бурелом. Кроссовки промокли за первые десять минут, и Виктор пожалел, что не надел резиновые сапоги.
Лес был другой, не такой, каким он его помнил. В детстве тут было просторнее, а теперь все заросло подлеском, ельник полез густой и темный, ветки хлестали по лицу. Пахло сыростью и грибами.
Отец пах так же, когда возвращался из леса: грибами, хвоей и потом.
Антон Колотов вырос в деревне под Меленками, лес знал как собственный двор. Ходил за грибами не ради забавы – ради дела. Собирал ведрами, мать сушила, солила, мариновала, банки рядами стояли в погребе, и каждую осень этот погреб наполнялся заново.
Мать говорила:
– Твой отец из лесу все тащил – и грибы, и ягоды, и шишки какие-то.
Говорила с раздражением, будто это было глупостью. А может, злилась, потому что лес забирал его у нее на целый день, а иногда и на два…
***
Виктор шел уже минут сорок, а Дымка не сбавляла темп. Он хотел окликнуть ее, вернуть, но ее хвост мелькал впереди, что-то мешало ему крикнуть. Может, любопытство, а может, упрямство, раз пошел, надо дойти. Под ногами хрустели сухие ветки, и этот хруст напоминал звук, с которым отец ломал сухостой для костра.
Странное дело, Виктор не думал о нем годами, а тут вдруг вспомнил. Как отец сидел за столом, большой, тихий, ел суп. Как насвистывал что-то, когда чинил забор…
Виктор остановился на полушаге. Он вспотел, ноги гудели, а куртка промокла от росы с веток.
– Дымка, стой! – крикнул он. – Да стой ты, кому говорю!
Собака оглянулась на бегу, вильнула обрубком хвоста и припустила дальше. Виктор выругался, но пошел следом. Он уже не узнавал лес: никогда не забирался так далеко. Сосны сменились березами, березы ольхой, потом снова полез ельник, темный и плотный.
Под ногами хлюпало. Дымка бежала все так же уверенно, она знала дорогу, и это было видно.
– Куда ты меня тащишь, а? – буркнул Виктор, и собственный голос в тишине леса показался ему чужим.
Дымка не обернулась.
Через два часа деревья расступились, и Виктор вышел на поляну. Небольшую, метров пятнадцать в поперечнике, заросшую сухим иван-чаем и крапивой по пояс. Посередине что-то темнело – бетонное, покрытое мхом и землей. Плита. Старая, растрескавшаяся, с торчащей арматурой.
Дымка остановилась у края плиты и заскулила таким же тонким, протяжным голосом, который поднял Виктора с кровати в семь утра.
– Ну? – Виктор подошел ближе. – Что тут у тебя?
Он наступил на край плиты, и земля под ногами просела. Все произошло быстро – секунда, может, две. Плита хрустнула, край обломился, и Виктор полетел вниз в темноту. Ударился боком обо что-то твердое, перевернулся, больно приложился плечом и остановился на дне.
Лежал, не шевелился, дышал мелко, рвано. В ушах стоял звон, а снизу тянуло холодной сыростью и чем-то затхлым, как из погреба, который не открывали много лет.
Над головой зияла дыра в потолке со рваными краями плиты и куском серого неба. Дымка скулила где-то наверху.
– Живой, – Виктор потрогал плечо и поморщился. – Живой, кажется.
Виктор сел и ощупал себя: руки целы, ноги тоже, только плечо горело огнем, куртка порвалась на локте. Глаза постепенно привыкли к полумраку. Стены были бетонные, серые, в потеках. Пол земляной, засыпанный обломками и прелой листвой, которую за годы нанесло сверху.
Помещение было небольшое, метра четыре в длину, три в ширину, с низким потолком. Непростое, судя по толщине стен: старый КП или склад. До дыры в потолке метра три с половиной, а может, все четыре. Без лестницы не выбраться.
– Вот тебе и суббота, – пробормотал Виктор.
И тут он увидел.
В углу, у дальней стены, лежал человек. Вернее, то, что от человека осталось.
Виктор не закричал и не отпрянул, он замер, и ноги сделались тяжелыми, будто примерзли к бетону. Смотрел и не мог отвести глаз. Кости, одежда, истлевшая, но различимая: куртка, штаны, сапоги... Рядом лежал рюкзак, брезентовый, потемневший от времени и сырости.
Алюминиевая помятая фляга. И грибной нож в чехле на поясе, в таком же, каким Виктор видел его в детстве на отцовском ремне.
Он подполз ближе. Руки тряслись, и он их сжал, сильно. На рюкзаке, на верхнем клапане, был пристегнут брезентовый ошейник. Серый, с потемневшей металлической пряжкой.
Такой же, какой отец цеплял на Белку…
Виктор сидел на земляном полу в трех метрах от того, что когда-то было человеком, и не мог вдохнуть. Воздух стоял в горле, как пробка. Он знал, кто это. Знал по рюкзаку, по ножу, по ошейнику, по сапогам, мать покупала отцу такие в магазине у автостанции, кирзовые, со шнуровкой.
Знал, но не мог произнести, потому что произнести означало бы признать, что тридцать лет он ненавидел человека, который лежал здесь в темноте один и не мог выбраться.
Отец не уходил. Он шел за грибами, провалился в этот бункер, как и Виктор, только тридцать лет назад. Сломал ногу при падении, не смог вскарабкаться по бетонной стене и остался здесь. В темноте, в тишине, один.
Белка вернулась через неделю. Она приходила сюда, скулила, бегала вокруг, искала вход. Потом вернулась домой и пыталась сказать, пыталась показать…
Но ее никто не слушал.
***
Виктор сидел на полу бункера долго, может, десять минут, а может, час. Он не смотрел на телефон и не считал. Он смотрел на то, что лежало в углу, и думал о том, как отец лежал здесь в первый день. Живой, с переломанной ногой, в темноте. Кричал, наверное, стучал по стенам. Потом перестал.
– Ты тут лежал, – прошептал Виктор. – А мы… А мы тебя ругали.
Двенадцатилетний Виктор в это время сидел на кухне и ел суп. Мать стирала белье. Соседки шептались у колонки: «Бросил. К другой ушел».
Дымка наверху заскулила громче, потом залаяла. Виктор поднял голову, знакомая морда свешивалась в дыру, уши торчком. Собака привела его сюда. Бродила по лесу, нашла это место – нору, запах, что-то свое, собачье. И привела…
Виктор полез в карман куртки и достал телефон. Экран треснул при падении, но работал. Одна полоска связи.
– Кому звонить? – буркнул он себе под нос и замер с телефоном в руке.
Потом посмотрел на экран и набрал номер. Мамин номер.
Гудок не пошел, номер был отключен полгода назад. Виктор это знал, знал и все равно набрал.
Он опустил телефон и долго смотрел перед собой. Ссутулился, уронил руки на колени, как человек, которому больше некуда торопиться.
– Мама, – произнес он в тишину. – Он не уходил от тебя. Слышишь? Он не уходил.
Дымка заскулила наверху, протяжно и тревожно. Виктор вытер лицо рукавом и поднялся. Постоял, глядя на стену, потом подошел и начал искать, за что уцепиться. Надо было выбраться, позвонить куда следует, сделать то, что не успели сделать тридцать лет назад.
А потом жить с этим дальше. Жить с мыслью, что если бы… Если бы он настоял, если бы заставил мать собрать людей и пойти тогда за Белкой…
Если бы, если бы… Если бы да кабы, да во рту росли грибы.
Да, ему предстоит теперь жить с этим. Как – он пока не знал…