Я шагнула к псу, увидела веревку на ошейнике, взялась за нее и потянула к двери. Пес зарычал низко, утробно, так, что пол отозвался вибрацией под тапками. И рванулся.
Веревка обожгла ладонь. Пес меня тяпнул, четыре прокола, аккуратно и быстро, как степлер.
Боль пришла не сразу. Я разжала руку, веревка упала. Пес отпрянул к холодильнику, заскулил и забился в угол, его ребра ходили ходуном под грязной шкурой.
А Глеб стоял у раковины и смотрел на пса. На пса, не на мою руку.
Три секунды, может, четыре. Достаточно, чтобы заметить, куда человек поворачивает голову, когда рядом скулит собака и стоит напуганная жена.
Потом он перевел взгляд, увидел красный рукав, и лицо у него изменилось. Я прижала здоровую ладонь к предплечью, теплая влага сочилась сквозь пальцы.
В ушах зазвенело тонко, надоедливо, как будильник, который невозможно выключить.
– Надо промыть, – выдавил он напуганным голосом.
***
Что случилось дальше, я помню кусками, как слайды, где половина файлов не прогрузилась.
Я стояла над раковиной, ледяная вода из крана обжигала рану. Боль стала острее, четче, четыре точки горели.
За моей спиной Глеб ходил по кухне, пес скулил в углу у холодильника. Когти клацали по полу, когда он переступал с лапы на лапу. На плитке остались бурые следы, рядом с холодильником виднелась миска с водой, которую Глеб успел поставить до моего прихода.
– Он не виноват, Лар, – сказал Глеб, будто объяснял очевидное. – Уличные собаки кусаются от страха. Ты схватила его резко, потянула, и любое животное на его месте среагировало бы так же.
– А на моем месте? Как бы среагировало любое животное на моем месте, Глеб?
Он замолчал, а потом добавил тише:
– Я не это имел в виду.
– Ты имел в виду, что мне надо пожалеть собаку, которая прокусила мне руку. В квартире, куда ты привел ее без моего согласия. Я поняла.
За окном выл ветер. Я закрыла кран и обернулась. Бумажное полотенце тут же промокло насквозь, красное расплылось по белому.
– Мне все равно, из-за чего он кусается. Мне важно, что у меня рана на руке и что ты за собаку переживаешь больше, чем за меня.
– Это неправда, Лар, я переживаю за тебя.
– Поэтому привел его сюда?
Он отвел взгляд и потер переносицу, прищурился, его борода дернулась. Так бывает, когда человек стискивает зубы и старается, чтобы никто не заметил.
И тут пес снова заскулил, тихо, протяжно, на одной ноте, и Глеб посмотрел на него. Опять. На секунду, мельком, но я поймала этот взгляд, как ловят свое отражение в чужом зеркале. Там было что-то мягкое, теплое, похожее на нежность.
И тут я поняла, что это не закончится никогда. Муж либо действительно не понимает, чем мне грозит его любовь к животным, либо ему просто плевать на меня.
– Или я, или этот пес, – громким голосом заявила я. – Прямо сейчас, Глеб. Выбирай.
Он поднял на меня глаза, зрачки его были темные, крупные, рот приоткрыт.
– Ты серьезно? – спросил он тихо, как спрашивают диагноз.- Это ультиматум?
– Серьезно.
– Лар, ну давай завтра утром решим. Он побудет в коридоре, я закрою дверь, ты даже не будешь рядом с ним находится.
– Нет. Ты это делаешь не в первый раз. С меня хватит.
– Ты правда хочешь, чтобы я вынес его на мороз, и он погиб к утру? Этого ты от меня хочешь?
– Я хочу, чтобы ты один раз в жизни подумал своей головой и выбрал меня, а не чужую дворнягу! Ты уже купил ему миску, Глеб, отдельную миску! А мне ты за все наши годы ни разу не купил лекарство! Я каждый месяц сама покупаю то, что спасает мне жизнь, и ты даже не знаешь, как это называется!
И вот это было правдой, и он это знал. Лицо у него стало бордовым. На секунду мне показалось, что он скажет в ответ что-то, о чем мы оба пожалеем.
Но он промолчал, а я уже не могла остановиться.
– Сейчас, Глеб. Не завтра и не через час. Или он уходит, или я звоню участковому и говорю, что в квартире агрессивное животное, которое нанесло мне телесные повреждения.
Он вздрогнул, но не от угрозы, а от тона. Кивнул медленно и ушел в комнату. Я стояла на кухне и слышала, как открылся шкаф, как зашуршала ткань, как клацнула молния рюкзака, с которым он каждое лето ездил на рыбалку.
Вернулся муж через четыре минуты. Рюкзак на плече, куртка наброшена, не застегнута, шнурки не завязаны.
В другой руке была веревка, пес шел рядом, уши прижаты, хвост между ног. Выбор муж сделал быстро.
Я стояла в коридоре босиком, ступни чувствовали холодный кафель, рука была прижата к груди. Бумажное полотенце уже было насквозь бурое и приклеилось к ране.
Глеб остановился у двери и посмотрел на меня. Я ждала любых слов. «Давай поговорим». «Я через час вернусь». «Перевяжи руку, бинт в ванной на полке».
Ждала хоть чего-нибудь, хоть какого-нибудь проявления заботы.
Вместо этого он повернулся к полке у зеркала. Снял фотографию в деревянной рамке, где был мальчик с черной кошкой на руках. Сунул в боковой карман рюкзака. Свадебную фотографию, стоявшую рядом, не тронул.
Дверь закрылась, и замок щелкнул.
Я осталась одна.
***
Руку я перевязала сама. В травмпункте мне сделали укол от столбняка, промыли, наложили повязку. Врач, молодой парень с родинкой над бровью, спросил, откуда укус.
- Бездомная собака на кухне цапнула, - сказала я.
Он молча записал в карту и не стал уточнять, почему бездомная собака кусала меня на моей собственной кухне.
Шрам остался, четыре белесые точки на внутренней стороне предплечья, каждая размером с булавочную головку. Иногда перед сном я вожу по ним пальцем и считаю: раз, два, три, четыре. Четвертая самая глубокая.
***
Глеб живет у Сереги, бывшего однокурсника, в однушке на окраине. Первую неделю он приезжал за вещами: зарядка для телефона, бритва, рабочий пиджак. Каждый раз звонил в домофон, будто шел в гости. И ждал, пока я открою.
Я открывала, уходила на кухню и слушала, как он шуршит в шкафу. Мы не разговаривали, а он забирал пакет и уезжал. В квартире оставался запах его одеколона, который я ему подарила на сорокалетие.
На второй неделе он перестал приезжать, и я поняла, что уже забрал все нужное.
Пса пристроили через волонтерскую группу, его взяла какая-то семья из Подмосковья, где двое детей, частный дом, забор. Глеб прислал фотографию. Пес лежит на деревянном крыльце, морда на лапах, бока округлились. Я открыла, посмотрела две секунды и закрыла. Отвечать не стала.
Позвонил он один раз, но говорил не про возвращение. Спросил, зажила ли рука. Я сказала, что зажила. Он помолчал.
В трубке было слышно, как за стеной у Сереги работает телевизор, такой же далекий бубнеж, как в тот вечер. Потом сказал «ладно» и нажал отбой.
Свекровь позвонила на десятый день. Вера Павловна… дама с мелкими кудряшками с сединой, и нижней чуть выпяченной губой.
– Лариса, ты же умная женщина. Ну как ты могла? Он всю жизнь такой, ты же знала, за кого выходила…
Знала. Но знать и жить с этим оказалось не одно и то же.
А теперь моя мама звонит через день и каждый раз говорит одну фразу:
- Я же предупреждала, Лариса.
А потом добавляет ласково, с той особой интонацией, от которой хочется бросить трубку:
- Ну ничего, доченька, переживешь, ты сильная.
Я кладу трубку на третьей минуте, потому что мне не нужна мамина правота.
Мне нужно понять правильно ли поступила я.
Может, дело не в собаке и не в аллергии. Может, «или я, или пес» было не про пса, а про все наши годы, в которых я говорила «нет», а он слышал «может быть». Про три раза, когда он оценил чужую боль важнее моей безопасности.
*** Он выбрал дворнягу вместо меня. Или это я своим характером перечеркнула все, что мы строили вместе? Кто прав в этой истории....мне я пока не разобралась💞новые рассказы видны только подписчикам, ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ, чтобы видеть новиночки💞