Всю жизнь мамина квартира сияла так, что хотелось зажмуриться. Полы отражали люстру, окна блестели до рези в глазах, кухонные полотенца пахли крахмалом. Поэтому когда я открыла мамину дверь и увидела грязные разводы на полу, гору немытой посуды и тяжелую, въевшуюся пыль на полках, у меня подкосились ноги.
Но по-настоящему меня добили мамины руки, которые она впервые не прятала от меня. Скрюченные пальцы, вздутые багровые суставы. Руки, которые больше не могли выжать тряпку.
Впрочем, я забегаю вперед. Надо по порядку.
***
Мама звонила мне каждое утро. Я даже трубку не успевала поднести к уху, а она уже говорила:
– Ну? Ты помыла полы в своем бомжатнике?
Ни «доброе утро», ни «как спалось, доченька». Сразу полы. Сразу бомжатник.
Меня зовут Варвара, и мне достаточно лет, чтобы самой решать, когда браться за швабру. Я иллюстратор, рисую обложки для издательств, работаю на дому. Заказчики обычно капризные, дедлайны звериные. А еще у меня есть пес Фунтик, беспородный шалопай, которого я подобрала два года назад щенком у помойки.
С тех пор мы одно целое, он высасывает из меня все свободное время, все силы и всю нежность, которую я не успела истратить на людей.
Фунтик – моя отрада. И мамина, между прочим, тоже.
Мама, Капитолина Сергеевна, для своих просто Капа, живет через два квартала и несколько раз в неделю приходит выгулять Фунтика в парке напротив моего дома. Устраивает себе моцион, она именно так и говорит. Идет по аллее с Фунтиком на поводке, спина прямая, подбородок вверх, и любой встречный подумает: вот женщина, у которой все в жизни по полочкам.
У мамы и правда все по полочкам, в буквальном смысле. Она драила и мыла с утра до ночи, и я иногда думала, если бы уборка была олимпийским видом спорта, Капитолина Сергеевна стояла бы на пьедестале с золотой медалью и мокрой тряпкой наперевес.
У меня все иначе.
На моем рабочем столе вечно громоздились краски, рулоны бумаги, кружки с засохшим на дне кофе. На диване скомкалось одеяло, рядом стопка книг и одежда, которую я не убрала в шкаф.
На кухне в банках жили кисти, а мешочки с мятой и чабрецом пахли так, что хотелось дышать только носом.
Восхищенные подруги мои говорили так:
– Варька, у тебя не бардак, у тебя творческий беспорядок. Уютно, как в гнезде.
Мне и правда было уютно. Я делала уборку, когда накатывало вдохновение. Бывало, найдет на меня, и я с яростью начинаю драить и раскладывать все по полочкам, едва ли не по линеечке.
А потом снова живу как живется. И мне хорошо.
Маме – нет.
***
Каждый ее визит начинался одинаково. Она переступала порог, оглядывала прихожую и поджимала губы так, будто увидела какое-то непотребство.
– Варвара. Ну что это. Ну как так можно…
Потом она шла на кухню. И оттуда слышалось:
– Господи, тут же тараканы вот-вот заведутся!
Тараканов у меня отродясь не водилось, но маму это не смущало. Она открывала шкафы, заглядывала под мойку и все это с лицом прокурора. Мне иногда казалось странным, что она прячет руки в длинные рукава даже в июльскую жару. Но я не спрашивала.
Потому что мама – человек сложный и бескомпромиссный. Но она моя мама. Единственная. Несколько лет назад она переболела. Я не спала ночами, сидела рядом, держала ее за руку и молилась, хотя, вообще-то, неверующая.
Разве что иногда, прикола ради, перед важными событиями говорю себе что-то вроде:
– Ну все. Да прибудет со мной Ктулху, я пошла!
Мама, к счастью, выкарабкалась. С тех пор я ценю каждый день рядом с ней и не хочу ссориться. Даже из-за «бомжатника».
Но однажды все дошло до точки кипения.
***
Мама пришла за Фунтиком не одна. С ней была Эльвира Матвеевна, ее соседка по лестничной клетке и давняя приятельница. Сухая, жилистая, с быстрыми темными глазами. Я относилась к ней с теплом, она была ненавязчивая, всегда с мягкой улыбкой.
Но в тот день мама решила привлечь ее как свидетеля.
– Вот, Эля, полюбуйся. Полюбуйся, как моя дочь живет.
Она произнесла это в моей прихожей. В моем доме. При постороннем, по сути, человеке.
Эльвира смутилась и начала бормотать, мол, Капа, перестань, тут очень даже мило, но мама уже закусила удила.
– Мило?! Пол липкий, пыль на полках, на кухне кастрюля немытая со вчерашнего! Это мило? Я свою дочь растила в чистоте, а она живет как...
– Мама, – я сказала негромко. – Хватит.
– Нет, не хватит! Я каждый раз сюда прихожу, и каждый раз одно и то же! Мне стыдно, что моя дочь...
– Мама! – я повысила голос впервые за долгое, очень долгое время. – Мне за тебя тоже бывает стыдно. Но я молчу.
Она замерла и побледнела. Поджала губы, развернулась и вышла. Эльвира метнулась за ней, на пороге обернулась, виновато посмотрела на меня, и дверь за ними закрылась.
Фунтик подошел ко мне и ткнулся мокрым носом мне в ладонь. Я рассеянно потрепала его по голове и вернулась к работе, совершенно забыв о том, что пса надо вести на прогулку.
***
Мама не позвонила мне ни вечером, ни на следующее утро, ни даже через неделю. Повисшая пауза угнетала, что там говорить. Ни тебе «бомжатника», ни «ты помыла полы», ничегошеньки. Я набирала ее, но она не снимала трубку.
Оставляла голосовые, писала сообщения, но все без толку. Что и говорить, мама умела молчать…
Наконец я не выдержала и поехала к ней.
Дверь мне открыла Эльвира. Я прошла и увидела то, с чего, собственно, и начала этот рассказ. Грязь, пыль, запустение – и это в доме, где всю жизнь можно было есть с пола.
– Что произошло? – выдавила я.
Эльвира усадила меня на стул в коридоре и заговорила вполголоса, быстро, словно давно ждала этого разговора.
– Варенька. Капа давно не убирает сама. Суставы распухли так, что она тряпку выжать не может. Спина не гнется, до пола не достает. Она позвонила мне еще прошлой зимой, попросила помочь с окнами. Я пришла и увидела... Ну, примерно вот это.
Длинные рукава в жару. Мама никогда не протягивала мне руки при встрече, всегда подставляла щеку для поцелуя, а ладони старательно прятала. Я ведь видела все это...
– С тех пор я прихожу к ней через день, – продолжала Эльвира. – Все это время я наводила тут порядок. Она платит совсем немного, чисто символически. Но главное, что она просила: «Только Варе не говори. Умоляю, ни слова».
Я вздохнула.
– А после того дня Капа запретила мне приходить, – Эльвира опустила взгляд. – Сказала, что не хочет никого видеть. Ни тебя, ни меня, никого…
– Но зачем, Эльвира Матвеевна? – воскликнула я. – Зачем каждый раз «бомжатник», «грязнуля», «как ты живешь» и вот это все? Если сама...
Эльвира посмотрела мне прямо в глаза.
– Думаю, она по себе мерила, Варенька. Думала, если я не могу убрать, значит, дела совсем плохи. И решила, что у тебя то же самое. Что ты не можешь, а не не хочешь. Что болеешь и скрываешь. Как она сама. Но это я так думаю, как там на самом деле, бог его знает.
Я встала и прошла в гостиную.
***
Мама сидела в кресле, отвернувшись к окну. Маленькая, ссохшаяся, совсем не похожая на ту прямую женщину, которую все знали. Руки ее лежали на коленях открыто. Пальцы скрюченные, суставы вздутые, багровые...
Она услышала мои шаги, но не обернулась.
– Мама, – позвала я.
Она не шевельнулась.
– Мама, посмотри на меня.
Она повернулась. Глаза красные, сухие, заплаканные.
– Зачем пришла? – спросила она глухо. – Посмотреть, какой у меня бомжатник?
– Почему ты мне не сказала?
Она дернула подбородком зло и упрямо, совсем как я, когда не хочу признавать очевидное.
– А что говорить? Что я тряпку выжать не могу? Что пол помыть для меня мука? Я всю жизнь, Варя... – она кашлянула. – Всю жизнь чистота была моей целью, понимаешь? А потом я приходила к тебе и видела... что видела. И думала, она тоже не может и тоже мне ничего не говорит, как и я ей...
Я опустилась перед ней на колени и взяла ее руки. Они были горячие, набухшие и твердые.
– Мам. Я не болею. У меня просто бардак. Обычный, здоровый, ленивый бардак. Творческий беспорядок, как говорят мои подруги.
Она моргнула, помолчала и вдруг усмехнулась криво, одной стороной рта.
– Творческий? Это так теперь называется?
– Именно так.
Мама шмыгнула носом и сжала мою ладонь, насколько позволяли больные пальцы.
– Значит, не болеешь?
– Не болею. Просто я…свинтус.
– Свинтус, – повторила мама и засмеялась.
И я тоже. Эльвира, которая стояла в коридоре, не выдержала и присоединилась к нам.
***
В этот вечер я заварила маме чай и при ней же нашла в телефоне службу уборки с регулярными визитами. Мама, конечно, вскинулась:
– Чужие будут шастать!
А потом согласилась все-таки. И на врача, чтобы пролечить нормально суставы, тоже.
Эльвире я заказала билет на концерт Вивальди, которого она обожала, и попросила больше не мыть маме полы, а просто приходить к ней на чай.
Мама поначалу бухтела. Но когда девушка из клининга в первый же свой приход вымыла окна до хрустального блеска, она поморщилась и сказала негромко:
– Ну... неплохо.
Теперь она звонит мне каждое утро и начинает не с полов, а с:
– Варя, готовь Фунтика, мы на цветы смотреть будем.
А слово «бомжатник» исчезло из ее лексикона, будто его и не было никогда.
А я себя виню только за одно: что не заметила раньше. Да, мама такой человек, что и под пыткой ничего не скажет. Но… я должна была заметить, и тогда не было бы этого сыр-бора.